Лена Элтанг - Картахена

Хотя все это я мог и придумать, спорить не стану. Что мне еще остается делать, если поговорить не с кем. Сорок человек служащих, а я даже не каждого знаю по имени, хотя провел здесь без малого год. Выпуклые южные веки, выпуклые зубы, запах фенхеля и пронзительный смех – одним словом, il Mezzogiorno. Зато я знаю, что за глаза они называют меня Садовником, только вот до сих пор не понял почему.

Утро прошло на удивление тихо. С шести до восьми Маркус работал, а потом до полудня ходил по холмам, то и дело ловя себя на каком-то неуловимом потайном недовольстве. Чем он, в сущности, здесь занимается? С тех пор как письмо Петры вытащили из ящика под конторкой ноттингемского паба, он хотел добраться сюда и сделать то, чего никто еще толком не делал: нырнуть в собственный роман в качестве героя, не важно в какой роли – любовника, частного детектива или невинного персонажа, желающего оправдаться. Вдохновение, ставшее воспоминанием, засмеялось вспыхнувшими прожилками, будто серый камешек, брошенный в воду, и обратилось в соблазн, которому нельзя было противиться. Так возвращается женщина, с которой ты пережил несколько минут забвения, навсегда убивших твой скепсис и холодную телесную практику.

К десяти утра начал накрапывать дождь, но Маркус как раз добрался до старой овчарни, которую во времена богадельни выкрасили в голубой цвет и переделали в тир для постояльцев. Стены тира были затянуты камуфляжным брезентом и маскировочной сеткой, жестяные мишени валялись в дальнем углу.

Маркус нагнулся к ним и вытащил белый контур кролика, под ним обнаружился леопард, изрядно помятый, потом лиса, сорока и волк, а в самом низу лежало что-то похожее на росомаху. Он прикрепил мишени к стене и встал на линии огня, облокотившись на деревянную стойку. Шестеро зверей выстроились перед ним в ряд, слегка покачиваясь на железных шипах. Прямо как шестеро персонажей в моем романе, подумал он с удивлением, едва намеченные, с вынутой жестяной серединкой. Поддельный капитан – леопард? Да, пожалуй.

Маленькая медсестра – сорока или еще какая птица, тут и думать нечего.

Неизвестный под ником flautista_libico – росомаха?

Аверичи – лиса, хитрый, но недальновидный куриный вор.

Комиссар – мрачный одиночка с амбициями. Волк.

Выходит, белый кролик достался мне, автору. Ясное дело, follow the white rabbit и полезай в нору, да побыстрее. «Ах, боже мой, боже мой! Как я опаздываю».

Он подошел поближе, достал из кармана куртки карандаш и блокнот, выдрал листок и кое-как набросал на нем герб Обеих Сицилии. Это будет марка, она теперь у лисы. Перегнув листок пополам, он надел его на жестяной лисий хвост и отошел к линии огня. Этот первым свалился со стены. Потом погиб брат Петры, а его мишени здесь нет, это несправедливо. Маркус порылся в карманах, достал брелок с зажигалкой и повесил на свободный шип за кольцо для ключей. Достойная эпитафия поджигателю. Теперь нас семеро.

Затем в игру вмешался хищник покруче: вешаем марку на леопарда и даем ему время, чтобы удалиться в чащу. Не удаляется. Марка перешла к нему первого марта, так какого черта он делал в гостинице до конца весны? Эти два месяца вырастают, будто шея кэрролловской девчонки, и изгибаются в знак вопроса. Сицилийская ошибка висит на лапе леопарда, но он медлит и озирается на голой поляне, рискуя жизнью. Почему?

И какова здесь роль комиссара? Ведь у него были все карты на руках: мотив, возможность, свидетельства, даже изыскания его волонтерки по поводу капитанского алиби. Он не арестовал капитана – не захотел. Думаю, досье Петры он тоже читать не стал. Ему что же, не нужен был подозреваемый?

Допустим, серый волк знал больше остальных, например был знаком с росомахой и наблюдал за ней из чащи, выжидая. Или вел свою игру, о которой никто из нас и представления не имеет. Или просто состарился и растерял свои волчьи зубы.

Дождь перестал стучать по крыше овчарни, Маркус вышел на свежий воздух и обрадовался, увидев знакомую тропу на пастбище. Здесь, поднявшись по южному склону, они с Паолой встретили пастуха, сгоняющего овец в стадо прерывистым свистом, и всю оставшуюся дорогу вспоминали разные пастушьи способы, слышанные прежде: бар-бар-бар, цыга-цыга, бяша-бяша.

Овцы были ленивыми и бесстрашными, они вяло бродили по обрыву, будто по клеверному лугу, ложились у самого края, а на свист пастуха только едва поворачивали голову. Макушка холма раздваивалась, и, хотя до цели оставалось совсем немного, им пришлось спуститься глубоко вниз и снова подняться по крутому уклону. Зато внизу, во впадине, они нашли заваленный камнями ручей и напились воды, подставляя губы под струйку, пробивающуюся меж двух пятнистых замшевых валунов.