Лена Элтанг - Картахена

Спустя столько лет он снова зашел в этот паб, сам не зная зачем. Для того, чтобы вернуть паспорт, наверное. А может быть, для того, чтобы еще раз увидеть табличку «здесь не мыли пол с 1912 года» и вдохнуть этот ни на что не похожий запах: смесь воска, пролитого пива, табака, старой кожи и влажных опилок. И что же – итальянское письмо дожидалось его в одном из ящиков барной стойки, а в нем старая пенковая трубка, записка от Петры и досье. И разумеется, копия письма, адресованного комиссару. Девчонка не поленилась его скопировать, чтобы Маркус точно знал, что от возмездия ему не уйти.

Письмо было не просто глупым и самоуверенным, оно было китайским по сути, если говорить о конфуцианском Китае. Поднебесная являлась венцом творения, окруженным безграмотными варварами, которые обязаны почитать Сына Неба и приносить ему дань. Заносчивые англичане, приплывшие к китайским берегам в конце восемнадцатого века, сами написали на своих флагах: те, кто принес дань из далекой страны. Стыд проедает мне кожу, написала она. Господи ты боже мой. Проходимец и лжец, написала она. Бедное кудрявое дитя, что за стружки у тебя в голове?

Господин комиссар, вчера я окончательно убедилась в том, что вы не желаете меня слушать, и я понимаю почему. Вам удобнее думать так, как вы думаете.

Я решила вернуться в Кассино, чтобы продолжать учебу. Однако мой отъезд не означает отступления. Я оставляю вам свой дневник, в надежде, что вы отнесетесь к нему как к серьезному расследованию. Вы всеми силами старались избежать нашей встречи, и я сделала выводы: дело моего брата закрыто, и вы не намерены к нему возвращаться. Я вела эти записи в течение трех с лишним месяцев, они начаты в день смерти моего брата, Ринальдо Понте, вернее – в день его похорон, и закончены сегодня, в день моего отъезда в университет.

Я оставляю вам дневник, чтобы вы могли спокойно прочесть его и понять, как я пришла к своим выводам. Теперь я вижу, что проще оставить вам всю тетрадь целиком, чем пытаться описать в деталях ход расследования, тем более что многие моменты я помню уже не так хорошо.

Прикладываю сюда записи убийцы, сделанные им в своем блоге – под замком, разумеется, который я сумела взломать. Я сделала для себя копию того, что вы получите, и увожу ее с собой на случай, если вам вздумается вышвырнуть это в мусорную корзину. Соединив эти тексты, вы увидите ясную картину событий. Одного из преступников вы уже не достанете, он сам стал жертвой, надеюсь, его прах смешался с собачьим дерьмом, а сам он лижет сковородки в аду. Второй еще жив и должен ответить по закону. Его имя вы узнаете из моих записей, хотя у него может оказаться много имен, ведь он привык выдавать себя за кого-то другого. Так же как привык использовать людей для своих целей, это холодный манипулятор, проходимец и лжец. Стыд проедает мне кожу, когда я думаю, что он ее касался.

Добравшись до сути тем же путем, которым добиралась я, вы поймете мою настойчивость и позвоните мне, и тогда я приеду снова. И вот еще что. Поначалу я вела дневник для себя, пытаясь справиться с горем, обрушившимся на нашу семью, но постепенно привыкла записывать сюда свои размышления и гипотезы, связанные с делом моего брата. Мне нужен был не только собеседник, но и ежедневник, чтобы не запутаться. Тогда мне не приходило в голову, что придется показывать эти записи постороннему человеку, поэтому дневник носит довольно откровенный характер, пусть вас это не смущает.

Перед тем как оставить дневник в комиссариате, я перечитала его от корки до корки и уничтожила страницы, которые вас не касаются. Речь там шла о моей частной жизни. Вместе с ними я намеревалась выдрать страницы, унижающие память моего брата, однако после долгих раздумий оставила их на месте. Картина расследования без этих сведений не будет полной.

Прочтите это, и вы увидите, что я знаю, кто убил моего брата. Посадите его сообщника в тюрьму.

Ночью ему снился запах Паолы. Он различал в нем три основные ноты: мяту, черный перец и апельсиновую цедру, иногда мята пропадала, если день был очень жарким, зато апельсины были неизменны. Наверное, это были духи, но он не знал их названия – ни тогда, ни теперь. Вернувшись в Ноттингем, он несколько раз заходил в парфюмерную лавку на Пиджин-роуд и перебирал флаконы в надежде наткнуться на этот запах, но ничего даже отдаленно похожего не обнаружил.

Проснувшись, он долго лежал в кровати, пытаясь восстановить впечатление, но это был особый вид чувственной памяти, пробуждавшийся только во сне, и у него опять ничего не получилось. Спустившись в столовую мотеля, он вдохнул ваниль и пережженный кофе, и запах Паолы окончательно исчез, как будто и не было его.