Лена Элтанг - Картахена

Какая жалость, что в Петрином письме только четыре фразы из блога флейтиста, думал он, возвращаясь в мотель через пустую деревню, такую пустую, что даже наглые местные собаки не решались показаться на площади. Слишком мало информации для догадок. Нет ни имен, ни названий городов, ни одной мало-мальски заметной зацепки.

Утренняя процессия прошла свой положенный путь от церковной ризницы до подножия холма, этот путь короткий, зато в пятницу они выйдут в три часа ночи, возьмут статую Богоматери и отправятся в Аннунциату, чтобы вернуться на траянскую площадь до рассвета. Маркус знал, как они идут – тихо, в полном молчании, слегка наклонившись и сложив руки у груди. Потом на площади появляются дети и старики, чтобы угощать друг друга пасхальными булками и черпать фрулатте из выставленных повсюду бесплатных ведерок.

В полдень железные шторы опускаются, высокие двери захлопываются, и траттории, мачерии, табакерии тут же пропадают в старых стенах, как будто их за веревочку втянули. Можно представить, что живешь в четырнадцатом веке и к замковому колодцу за водой вот-вот потянется цепочка женщин с ведрами.

Почему Петра не распечатала весь блог, раз уж смогла до него добраться? На дотошную медсестру это не очень похоже. Ясно, что распечатала. Просто не вложила в письмо, отправленное в Ноттингем. И правда, зачем посылать мне мои собственные тексты? Итак, все ясно: дневник взломан, меня разоблачили, наказание неизбежно.

Ему не терпелось вернуться в мотель и добраться до компьютера. Сегодня он намерен был работать до глубокой ночи и поменьше пить. Файлы в папке «Бриатико» были похожи на муравьев, потерявших муравейник: ракурс изображения сдвигался вслед за солнцем, ось поляризации шаталась, будто пьяный матрос, а феромоны смыло дождем. Увязать отрывки в цельное повествование пока не получалось, хотя за два года он набросал бесчисленное количество муравьиных троп.

Нет, сегодня он в гавань не пойдет. Иначе никакой работы не будет. Пить с клошаром было весело, а слышать его сварливый голос и видеть смуглую лысую башку было чертовски приятно. Хотя временами он казался безумным дервишем, монотонно кружащимся в пыли. Вчера в траттории они услышали по радио новости с востока, клошар поднялся и произнес по этому поводу суровый un brindisi .

– Что, если бы вся история человеческих войн и распрей за ночь стерлась бы из нашей реальности и мы проснулись бы, не зная, кто такие мусульмане, евреи, украинцы или баски? Представь, что этого просто нет в памяти, а карта существует только географическая. С горами и долами. Никто никому не должен, никого не угнетали, не пускали пух из подушек. Сколько времени ушло бы тогда на новую вражду?

– Думаю, немного, – сказал Маркус, с готовностью поднимая бокал.

– Черта с два. Войны начинаются в памяти… – клошар крепко постучал себя по лбу, – а заканчиваются в беспамятстве. Как любовь или, скажем, ненависть. Ты думаешь, что человек тебе неприятен, а на деле он напоминает тебе что-то знакомое, мерзкое или опасное. Или печную дверцу, о которую ты уже обжигался. А причину ненавидеть его в настоящем ты будешь искать, пока не найдешь.

– Ненавидеть можно только того, кто знает, что ты его ненавидишь. А иначе какой от этого толк? – заметил Маркус.

– Низкие чувства лучше держать при себе и не позориться, – сказал старик, усаживаясь и приникая к стакану. – Другое дело месть.

– Не вижу никакой разницы между ненавистью и местью.

– Ты когда-нибудь ел сухари с сушеными пчелами?

– Нет, не приходилось.

– Говорят, улей с мертвыми пчелами, принесенный с пасеки, однажды забыли на кухне, и он случайно опрокинулся в тесто у булочника. Ученик булочника явился спозаранку и принял пчел за изюм. Закатал их в тесто, накрутил к празднику разных пандоро и поставил в печь. Вот уж ему досталось, когда все сели обедать. Понимаешь?

– Не очень.

– Ты принимаешь дохлых пчел за изюм, парень. Все знают, что есть мертвецы, которых нельзя примирить со смертью. Человек, которого убили как собаку, продолжает взывать к отмщению. Его не сравнить с воином, который сам выбрал себе кончину.

Вот кого сделать бы основным персонажем, подумал Маркус, открывая нужный файл и пытаясь справиться с дрожью в пальцах. Жаль, что он не имеет отношения к моей истории. Но я непременно возьму его в эпизод.

Удивительно, как ловко перепутаны нитки в этом балаганчике, с виду безнадежно разболтанном. Его первое итальянское путешествие началось с разговора в пабе в один из ненастных дней ноттингемской весны. Не могу поехать в Италию, сказал он, когда, закончив с уборкой, они с другом присели за стойку, чтобы выпить по полпинты перед тем, как двери паба откроются. Просто не успею утрясти всю эту ерунду с паспортом. При этом я точно знаю, что приглашение не повторится, оно и так висит на волоске, ты же знаешь Паолу. Знаю, кивнул друг, у нее семь пятниц на неделе, и она намного старше, чем следует. Но ты можешь взять мой паспорт, раз уж тебе так приспичило.