Он подумал, что за обедом неплохо бы зажечь свечи — Рамона их любит. У распределительного щитка всегда лежала пара свечей. А пока самое время взять бутылки из ручья. Этикетки смыло, зато стекло хорошо охладилось. Ему была приятна студеная цепкость воды.
Возвращаясь из рощицы, он нарвал цветов к столу. Он гадал, найдется ли в буфете штопор. Или Маделин прихватила его в Чикаго? Ничего, может, у Рамоны в «мерседесе» есть штопор. Хотя с какой стати? В конце концов, сойдет и гвоздь. А то можно отколоть горлышко, как в старых фильмах. Он обрывал розу, обвившую водосточную трубу, и складывал цветы в шляпу. Шипы были еще зеленые и не очень кололись. У цистерны росли златоцветники. Он сорвал несколько, но они тут же завяли. Вернувшись в темнеющий сад, он поискал пионы — может, что сохранилось. И тут его пронзило ощущение совершаемой ошибки, он замер, прислушиваясь к работе миссис Таттл, к равномерному шарканью веника. Собирает цветы. Такой задумчивый и милый. Как это истолкуют? (Он улыбнулся.) Ничего, главное — твердо знать, чего хочешь, и цветы тут ни при чем, их не используют ему во вред. Поэтому он не стал их выбрасывать. Он обратился темным лицом к дому, обошел его вокруг и вошел через парадное, раздумывая, что бы еще сделать, кроме отказа лечь в больницу, в доказательство своего здравомыслия. Может, прекратить писать письма. Да, к этому, видно, шло. К признанию того, что письма себя исчерпали. Это наваждение или что там еще, владевшее им последние месяцы, отступало, уходило совсем. Он поставил шляпу с розами и златоцветниками на недокрашенное пианино и прошел в кабинет, ухватив бутылки, как булавы. Пройдя по заметкам и записям, он опустился на свою кушетку — «рекамье». Вытянувшись, он глубоко вздохнул и дальше просто лежал, глядя на оконную сетку, истерзанную ползучими побегами, и слушая, как размеренно шаркает метлой миссис Таттл. Нужно сказать, чтобы сбрызнула пол. Так она поднимает много пыли. Через пару минут он крикнет ей: — Смочите пол, миссис Таттл. В раковине есть вода. — Но это позже. А сейчас у него ни для кого ничего нет. Ничего. Ни единого слова.
Пустословие ( идиш ). ( Здесь и далее прим. перев. )
Книга Притчей Соломоновых, 26: 5, 4.
Уолтер Уинчелл (1897–1972) — популярный с предвоенных лет радиожурналист сенсационного толка, зачинатель «колонки светских сплетен».
Все сгодится ( итал. ).
«Ангажированная», выражающая определенную позицию ( фр. ).
Город на пути героя в аллегорическом романе «Путешествие пилигрима» Джона Беньяна (1628–1688) — средоточие мирских пороков и заблуждений.
Алексис де Токвиль (1805–1859) — французский социолог, историк. В идеях буржуазного равенства, замыкающего человека в рамках частной жизни, провидел опасность деспотизма, торжества «массы» («равенство в рабстве»).
Центральный район Чикаго, окруженный эстакадой железной дороги.
Дорогая Ванда! Хорошие новости. Они тебя порадуют ( фр. ).
Транквилизатор.
Нож в резинке для чулок ( исп. ).
Переиначенная цитата из стихотворения Эмерсона: «Впряги звезду в свою повозку».
Железнодорожный вокзал в Нью-Йорке.
Евангелие от Матфея, 6: 28–29.
Евангелие от Луки, 6: 38.
Евангелие от Марка, 10: 14.
Знания, образование, истина ( нем. ).
Дорогая княгиня! Я довольно часто вспоминаю… Мне представляется Маршалковская, в тумане ( фр. ).
Здесь ничего не вышло ( фр. ).
Десять дней в Варшаве — не дольше ( фр. ).
Ой, не трогайте. Это опасно ( фр. искаж. ).
Выздоровел от этой маленькой болезни ( фр. ).
Совсем ничего серьезного ( фр. ).
Целую маленькие ручки, дружок ( фр. ).
Томас Эдмунд Дьюи (1902–1971) — американский политический деятель, юрист, в 1943–1945 гг. губернатор Нью-Йорка.
Полуспортивный двухместный автомобиль.
Альпаргаты — испанская национальная обувь на подошве из дрока или пеньки.
Георг Зиммель (1858–1918) — немецкий философ-идеалист, социолог. Один из наиболее значительных представителей «философии жизни».
Читать дальше