Эдвард Резерфорд - Париж

Абец был довольно молод – ему еще не исполнилось сорока. Безупречно одетый, он выглядел так, словно всю жизнь провел в парижских салонах. Многозначительно склоненная голова и тон, которым он поздоровался с Роландом и Шарлем, тут же дали понять, что Абец прекрасно знает, кто они такие, и что он считает их знатными друзьями режима, разделяющими его ценности и, что еще более важно, предубеждения. К Мари же он обратился с отработанной любезностью:

– Мадам, я надеюсь, вы поможете мне убедить вашего брата снова взять на себя активную роль в жизни Парижа. Он всем нам очень нужен. К счастью, он согласился принять приглашение в посольство. – «Как будто можно было отказаться», – подумала Мари, а посол продолжал: – Теперь я испрашиваю у него позволение осмотреть его замечательную коллекцию живописи. Моя жена уже изучила две его монографии и говорит, что они столь же изящны, сколь и глубоки, так что обе они теперь лежат у меня на столе в очереди на прочтение.

Мари видела, что Марк, несмотря на всю свою опытность и возраст, не остался равнодушным к этой лести.

– Уже несколько лет мы боремся со стремлением Марка к затворничеству, – ответила она Абецу. – Пока почти безуспешно. Но я всегда говорю ему, что он состарится, если не будет двигаться.

– Именно так! – Германец с широкой улыбкой обернулся к Марку. – Я не прошу вас прислушиваться к моему мнению, мой друг, но вы должны слушать свою сестру, которая мудрее нас обоих.

Через месяц Марка видели на приеме, который Абец давал для культурной и академической элиты города. В остальном Марк по-прежнему редко покидал дом, но Абец, несомненно, считал, что французский деятель искусств в достаточной мере послужил целям Германии.

Несмотря на светский лоск посла, повсюду имелось немало напоминаний о том, что бархатная перчатка надета на железный кулак. Дорогу ко всем новым немецким учреждениям указывали знаки на немецком языке. Отель «Крийон» на площади Конкорд заняли наводящие ужас немецкие спецслужбы. По улицам курсировали автомобили с громкоговорителями, откуда неслись предупреждения о необходимости соблюдать порядок. По вечерам действовал комендантский час. Все жестче нормировались продукты питания.

– Для нас это не составит сложности, – заметил Шарли. – Достаточно вернуться в замок, и еды будет сколько угодно: в любой момент я могу отправиться в лес и настрелять голубей. Но парижским беднякам приходится туго.

А что занимало самого Шарли в эти месяцы? Осенью 1940 года Мари сумела посодействовать ему в очень важном для него деле, но, помимо этого, старалась не вмешиваться в его жизнь. Иногда он исчезал на несколько дней, но она никогда не спрашивала его, где он был или что делал. Мари не сомневалась, что у Шарли где-то есть женщина, и было бы странно, если бы ее не было. Но что касается другой, более опасной стороны его жизни, об этом она могла только догадываться.

Если где-то и формировались группы сопротивления, пока еще не было понятно, что полезного они могут сделать в настоящий момент, поскольку Германия почти полностью контролировала весь северо-запад Европы.

Но два события, случившиеся в 1941 году, стали знаком того, что германское господство начинает давать трещины. В мае потопили крупнейший в мире линкор «Бисмарк». А в июне пришла невероятная новость: Гитлер внезапно напал на своего нового друга Сталина и вторгся в Россию.

– Должно быть, он сошел с ума, – так отозвался Роланд. – Разве ему не известно, что произошло с Наполеоном, когда он пытался воевать с Россией еще в тысяча восемьсот двенадцатом году? – Он покачал головой. – Наверное, Гитлер считает себя более искусным полководцем, чем Наполеон.

– А ты что думаешь? – спросила Мари у Шарли.

– Я думаю, – сказал молодой человек, – что это все меняет.

Максу Ле Суру известие о войне Германии с Россией принесло облегчение. Последний год был для него особенно трудным. Поскольку Компартия Франции сошлась во мнениях с Москвой, журналисты «Юманите» обязаны были следовать партийной линии.

– Мы должны агитировать за сотрудничество с немцами, – говорил он отцу. Но к концу 1940 года он добавлял: – Не знаю, сколько еще я смогу продолжать в таком ключе, и многие мои товарищи-коммунисты тоже теряют терпение.

Его отец ни разу не высказался по этому поводу.

С тех пор как Макс вернулся из Испании после участия в гражданской войне, отношения между ними наладились. Они оба в равной степени огорчались, что Франко и правое крыло одержали верх и что в Испании, пусть и прикрытый идеями католицизма, установился фашистский режим. Жак признавал тот факт, что Макс отважно воевал и что сердце у сына там, где надо.