Эдвард Резерфорд - Париж

Как удачно, что именно этим утром пришло одно письмо. Он решил ответить немедленно.

Последующие дни стали очень горькими для Амели. Когда она открылась матери, что влюблена, то не сказала всего.

Перелом начался после того, как она рассказала о своих чувствах к Пьеру Ренару кузине Изабелле. Та поделилась с братом Ивом, который затем узнал от Пьера, что тот тоже влюблен в Амели, но считает это чувство безнадежным, потому что она аристократка и католичка, а он ни за что не откажется от своей веры. Затем Изабелла передала его слова Амели.

– Если бы он предложил, я бы сбежала с ним, – сказала Амели.

– А как же его религия? – напомнила ей Изабелла.

В последние годы для гугенотов жизнь усложнилась. Людовик XIV руководствовался старой поговоркой: «Народ следует вере своего короля». Он любил порядок, а протестанты в католическом государстве означали беспорядок, что подтверждалось былыми смутами во Франции и многих других странах.

Более восьмидесяти лет Нантский эдикт короля Генриха IV обеспечивал гугенотам защиту. Но теперь король-солнце давил на них все сильнее, вынуждая переходить в католичество. Он даже повелел расквартировывать кавалерию в протестантских жилищах, превращая жизнь хозяев в сущий ад. И все говорило о том, что дальше будет только хуже.

– Это безумие – в наше время становиться протестанткой, – предупреждала кузину Изабелла.

Но Амели любила слишком сильно, чтобы прислушиваться к доводам рассудка.

И для нее совсем не имело значения то, что у Пьера нет титула. Бывая у своих кузенов, она находила их жизнь счастливой и спокойной, не связанной светскими обязанностями и запретами, которыми знать платила за освобождение от податей и доступ ко двору.

Амели поступила мудро, не сказав ничего этого родителям.

Но она думала о Пьере. Думала постоянно. Она жаждала быть рядом с ним. Если бы только они могли поговорить!

Ах, и зачем только она доверила свой секрет матери! Амели не сомневалась, что ее кузены дали знать Пьеру о ее чувствах к нему. Если бы она не проболталась матери, то сейчас могла бы встречаться с Пьером в доме тети, как раньше. Могла бы дать ему шанс открыться. Они что-нибудь придумали бы. И даже если бы он сказал, что их любовь не имеет будущего, то она хотя бы знала, что он ее любит.

А так Амели пребывала в сомнениях. Родители не позволяли ей видеться с кузенами, поэтому у нее не было от него новостей. Как ни глупо, но она продолжала надеяться, что он появится, придет к ним в дом, чтобы поговорить с отцом и попросить ее руки. Ему отказали бы, но все равно его предложение значило бы для нее так много… Амели знала, что все это бессмысленно. Их дом находился к западу от дворца кардинала – теперь он назывался Пале-Рояль, – и она часами напролет стояла у окна, глядя на улицу Сент-Оноре в надежде, что там покажется Пьер. Если бы он приставил к ее окну лестницу, то Амели с радостью спустилась бы по ней в его объятия… Еще более глупая фантазия. Но она ничего не могла с собой поделать. День за днем проходил в печальных мечтах.

В пятницу в середине октября к ней в комнату пришла мать и как-то странно посмотрела на нее.

– Амели, – сказала она, – есть одна новость, которую тебе стоит узнать. Вчера король принял важное решение. Он отменяет Нантский эдикт. Указ вступит в силу с понедельника.

– Что это будет значить для протестантов?

– Они будут вынуждены перейти в католичество. Король посылает войска на все главные дороги королевства, чтобы не дать гугенотам ускользнуть.

– Значит, Пьер Ренар станет католиком.

– И никак иначе. – Она с сочувствием посмотрела на дочь. – Но тебе это не поможет, Амели. Он по-прежнему не имеет титула.

В понедельник отмена эдикта вступила в силу.

В среду тетя Катрин пришла к ним вместе с Изабеллой. Амели тут же отвела кузину в сторонку и спросила, нет ли новостей от Пьера Ренара.

– Ты разве не слышала?

– Что? Я ничего не знаю.

– Пьер Ренар исчез. – Изабелла взяла двоюродную сестру за руку. – Тебе лучше забыть его, Амели. Вся его семья уехала. Никто не знает, где они. И я не думаю, что он вернется.

По всей Франции происходило то же самое. Какие-то семьи уехали сразу, другие предпочли подождать. Но эдикт Фонтенбло, как стали называть закон, отменивший Нантский эдикт, сделал их жизнь в королевстве невыносимой.

Все протестантские церкви подлежали уничтожению, и любое протестантское собрание, даже малолюдное и в частном доме, объявлялось незаконным. Всех, кого застанут на таком собрании, ожидала конфискация имущества. Протестантские священники должны были отречься от своей веры или покинуть Францию; пойманных после указанного срока отправят в тюрьму. Простые прихожане протестантских церквей за попытку бежать из страны подлежали аресту: мужчин затем сажали в тюрьму, а женщин лишали всего нажитого.