Эдвард Резерфорд - Париж

После обеда он повел четырех старших детей на прогулку на Монмартр. Теперь там установили фуникулер, который шел по левой стороне крутого, высокого склона, но за проезд надо было платить. Кроме того, сказал он Монике, когда девочка стала жаловаться на усталость, дети не вырастут сильными, если не будут ходить ногами.

Выглянуло солнце и осветило парящие в высоте белые купола Сакре-Кёр. Храм, стоящий на самой вершине холма, засверкал над городом в продолговатой долине.

– Когда я был мальчиком, – сказал Тома детям, – на вершине всегда была лишь грязь и строительные леса. Помню, как я гадал, доживу ли до того дня, когда церковь достроят. Леса начали убирать, только когда родилась ты, Моника, а мне тогда уже исполнилось тридцать пять лет.

– И мне ты рад даже больше, чем достроенной церкви, – заявила девочка.

– Рад, когда ты хорошо себя ведешь, – уточнил ее отец.

Трансформация вершины почти закончилась. Платформа, на которой стоял великий византийский храм, была выполнена в виде красивых террас; вниз вела широкая многоярусная лестница. У входа в церковь встала статуя Жанны д’Арк, словно наблюдающей за Парижем у ее ног. И свершилась еще одна перемена, не заметная глазу, но существенная.

Четыре десятилетия республиканского правления постепенно ослабили влияние Церкви, и в результате изменилось само предназначение базилики. Люди вроде отца Ксавье и Роланда де Синя воспринимали ее как символ триумфа консервативной Церкви над радикальными коммунарами. Но в начале XX века большинство парижан, которые смотрели на сияющий белый храм на холме, думали, что это мемориал в честь Коммуны, и радикальные правительства были только рады закрепить эту точку зрения.

С тех пор как Гасконы поселились в районе Пигаль, Тома приводил детей на холм несколько раз в год, и ритуал был всегда одинаковым. Поднявшись к Сакре-Кёр, они обходили вершину, заглядывая по пути в кафе «Мулен де ла Галетт», где работал когда-то их дядя Люк, и проходя мимо школы, где маленький Тома учился писать и читать. Пять лет подряд их поход заканчивался одним и тем же драматичным ритуалом, который совершался перед базиликой, за миг до начала спуска.

Тома указывал пальцем туда, где шпиль Эйфелевой башни пронзал небосвод, и говорил:

– Как следует рассмотрите башню, дети, и запомните ее. Недолго ей осталось стоять.

Все знали это. В 1909 году закончится лицензия, полученная Гюставом Эйфелем. После этого городские власти велят разобрать башню. Тома хотел наняться на эту работу, даже не обязательно мастером.

– Я возвел эту башню, мне ее и ломать, – так он говорил.

Но все равно ему будет больно это делать.

Случайная встреча в 1908 году доставила ему неожиданную радость. Он работал на строительстве к югу от Эйфелевой башни и, когда позволяла погода, возвращался домой пешком, мимо башни. Однажды вечером он увидел впереди в сумерках фигуру Эйфеля и не устоял перед желанием поздороваться с великим инженером. К его бесконечному удовольствию, Эйфель сразу же его признал:

– О, Гаскон, рад встрече с вами.

– Вероятно, месье, вы будете чаще меня видеть в следующем году, потому что я обязательно попрошусь в бригаду, которой поручат разбирать башню. Хотя мне ее ужасно жалко.

– Тогда у меня есть для вас хорошая новость, мой друг. – Эйфель улыбнулся. – Я только что продлил контракт с городом до пятнадцатого года.

– Еще шесть лет! Ну, по крайней мере…

– И у меня есть планы на дальнейшее. Вы понимаете, мой дорогой Гаскон, сколь полезна башня для радиосвязи?

– Я как-то не думал об этом.

– Так знайте же: эта башня – лучшая радиоантенна в мире. И это еще не все. Поверьте, друг мой, я сумею спасти башню, дайте мне только еще немного времени.

Действительно, вскоре Тома прочитал в газетах, что армия и флот объявили башню незаменимой в вопросах коммуникации. Вновь гений Эйфеля восторжествовал. Башня стала неприкосновенной: она вошла в систему обороны Франции.

И потому сегодня перед возвращением домой Тома Гаскон мог указать своим детям на Эйфелеву башню с такими словами:

– Эта башня так надежна, что простоит столько же, сколько Нотр-Дам. И всегда помните, – добавил он с гордостью, – что ее построил ваш отец.

Люк ждал его в ресторане. По выходным заведение не работало; ставни на окнах были закрыты.

Тома странно было думать, что младший брат разменял уже четвертый десяток, – он почти не менялся с возрастом. Возможно, плечи его стали шире, лицо круглее, но волосы падали на лоб густыми прядями точно так же, как и двадцать лет назад, тогда как каштановые кудри Тома заметно поредели.