Энн Фортье - Царица амазонок

– Нет. Но Аарне может знать.

Он встал и направился к мужчине в инвалидном кресле, чтобы переговорить с ним.

Я и сама не осознавала, насколько горю нетерпением, пока не увидела, как старик в кресле вдруг оживился, выпрямился и быстро заговорил в ответ на вопрос. А потом Марко повел всех нас в некую комнату с архивными шкафами и проекционным аппаратом для слайдов.

Тихо переговариваясь на финском, мужчины принялись рыться в ящиках, наполненных слайдами, пока наконец Аарне не достал какую-то узкую коробку, проверил надпись на этикетке и серьезно кивнул.

Включив проектор, Марко объяснил, что Вабу Руси была своего рода Лоттой военного времени – одной из многих женщин-добровольцев, помогавших финским солдатам из-за линии фронта.

– Аарне говорит, что Вабу была прекрасной медсестрой и что она всегда помогала при ампутациях. Молодым мужчинам нравилось, – нахмурился Марко, – смотреть на ее милое лицо вместо хирурга… Ну, вы понимаете. – Он грустно покачал головой. – Но ее история трагична. Муж Вабу погиб в этой войне, а она вместе с маленькой дочерью попала в плен к русским партизанам… Ну, по крайней мере, Аарне так думает. И, как и многих других финских матерей и детей, их больше никто никогда не видел. Но давайте посмотрим.

Марко вставил в проектор первый слайд, и мы увидели на экране старую черно-белую фотографию группы женщин, стоявших перед каким-то зданием; все они были в форме медсестер.

Аарне наклонился вперед, всматриваясь в каждое из лиц, потом покачал головой. Только когда Марко вставил в проектор четвертый слайд – еще один снимок улыбающихся медсестер, – Аарне наконец кивнул и с волнением показал на некую молодую женщину, сидевшую на длинной скамье в первом ряду.

– Вот! – сказал Марко. – Это Вабу Руси. Она была единственным ребенком, говорит Аарне. И это ужасно плохо, потому что все молодые люди хотели бы жениться на ее сестрах.

Я подошла как можно ближе к зернистому изображению, всматриваясь в милое улыбчивое лицо. Было просто невозможно не ощутить своего рода связь с Вабу Руси после того, что мы узнали о ее жизни, но я не была уверена, говорил ли набухший в моем горле ком об обычном сочувствии. Была ли эта женщина в чем-то похожа на мою бабушку? Трудно было сказать. Я ведь даже не помнила, чтобы видела бабулю улыбающейся.

– А ее дочь? – спросила я мужчин, прикрывая ладонью глаза от луча проектора. – Наверное, ее фотографии у вас нет?

Марко с сожалением покачал головой:

– Она была слишком молода, когда они пропали. Аарне даже имени ее не помнит.

Я видела, что ему очень хочется узнать, почему все это имеет такое большое значение для меня, но вежливость не позволяла ему проявлять любопытство. Наверное, подумала я, долгая жизнь в окружении ветеранов советско-финской войны давным-давно научила Марко не задавать вопросов.

Когда мы вышли из музея, солнце уже исчезло за горизонтом, а воздух похолодел настолько, что меня пробрало его дыханием до мозга костей. Идя к машине рядом с Ником, я невольно сомневалась в том, что сумею когда-либо отогреться снова. И дело было не только в разочаровании от открытия, что бедняжка Вабу Руси ничем не смогла помочь в разгадке тайны моей бабули; суть была в том, что все это место погружало меня в глубочайшую печаль. Мне не терпелось покинуть эту промерзшую пустыню, населенную тысячами бездомных призраков.

– Здесь мы ничего полезного о Вабу не узнали, – сказала я, засовывая руки глубоко в карманы в поисках ключей от машины. – И куда дальше? В городской архив?

Но Ник почему-то молчал, то и дело поглядывая на другую сторону дороги, на какой-то мотоцикл и его седока, пристроившихся в тени между двумя уличными фонарями.

– Это, – сказал он наконец, – мотоцикл фирмы «Керни энд Трекер Марвин». Они только что выиграли ралли в Дакаре. В очередной раз. – Видимо сообразив, что я ожидаю каких-то пояснений, Ник добавил: – Я видел такой сегодня утром, когда мы заходили в магазин одежды. Могу поспорить, это тот же самый. Немногим захотелось бы кататься на мотоцикле в такую погоду.

Как только Ник это сказал, мотоцикл сорвался с места и исчез в темноте, умчавшись в сторону русской границы.

– Резник? – спросила я, снова охваченная холодом, на этот раз от страха.

– Не думаю. – Ник все еще смотрел в черную пустоту Рааттеенской дороги, и на его подбородке дергался маленький мускул. – Но я совершенно уверен в том, что за нами наблюдают.

Когда мы вернулись в гостиницу, я затащила Ника с собой под душ, отчаянно желая обладать им хоть какое-то время. Мы пока еще не решили, уехать или задержаться здесь, но я знала, что Камаля аль-Акраба вскоре снова поманит вдаль зов сирен, не говоря уж о велениях того безжалостного родителя-циклопа, который управлял его жизнью.