Энн Фортье - Царица амазонок

Когда женщины наконец вернулись из Эфеса, Мирина жадно наблюдала за ними с балкона, пытаясь рассмотреть лица сестер. Она насчитала всего двенадцать женщин, но не смогла узнать ни одну из них до того, как они исчезли в конюшнях, чтобы расседлать лошадей.

Не в силах сдержать волнение, Мирина бросилась к двери и принялась колотить по деревянным филенкам. Но никто не откликнулся до тех пор, пока наконец не явился Парис и не повел ее в тронный зал.

– Ты вообще понимаешь, – сказал он, сильно хмурясь, – что твой грохот можно было слышать во всем дворце?

– Тогда почему никто мне не ответил? – Мирина помчалась по коридору, обгоняя Париса. – Что должны подумать мои сестры? Что я здесь рабыня?

Парис поймал ее за локоть и резко остановил:

– Вполне может настать такой день, когда ты вспомнишь это время порабощения и пожелаешь, чтобы оно вернулось.

Мирина уставилась на него во все глаза, внезапно похолодев:

– Не надо так говорить…

– Тогда давай оба помолчим, – сказал Парис, обнимая ее, – и не станем портить эти часы желчными словами.

Если в храме Сотрясателя Земли царь Приам принимал своих врагов, то в тронном зале он приветствовал своих друзей. Сидя в поставленном на возвышение мраморном кресле у дальней стены – кресле с подлокотниками, вырезанными в форме когтей, и спинкой в виде птичьих крыльев, – он уже выслушал все привезенные из Эфеса новости, когда в зал вошли Мирина и Парис.

Если Мирина надеялась на радушный прием своих сестер, то ее ждало горькое разочарование. Стоя посреди зала, обращаясь к царю с дерзкими жестами, широкоплечая Пентесилея при появлении Мирины лишь холодно кивнула ей, прошипев:

– Это все твоя вина.

Пентесилею в основном окружали женщины, с которыми Мирина почти не общалась в имении госпожи Отреры: воинственные всадницы и охотницы, считавшие себя выше всех остальных и не тратившие время на близкое знакомство с новичками. Единственными знакомыми лицами оказались Питана и Елена, причем последняя выглядела такой же недовольной, как и прежде. Но она по крайней мере приехала.

– Я ничуть не удивлен, – сказал царь Приам, слегка поерзав на мраморном сиденье, – слыша о новых набегах на побережье; греки наглеют с каждым днем. Если Агамемнон и пытался когда-то обуздать этого пирата Ахиллеса, то теперь он явно снова дал ему полную свободу. И весьма мудро со стороны вашей госпожи Отреры отказаться от имения, пока его не разграбили. Куда она собирается перебраться?

Пентесилея выпрямилась:

– Мы отправимся на восток, устроимся рядом с касками, что разводят лошадей на каменистых берегах Черного моря. Эти земли ни от кого не зависят; ты, возможно, знаешь, что греки зовут это море Негостеприимным и что тамошние народы никогда и никем не бывали завоеваны. Даже ты, – Пентесилея дерзко посмотрела на царя Приама, неспособная держаться скромно, как и всегда, – не осмелился бы отправить свою армию в те узкие и опасные долины.

– А почему госпожа Отрера не хочет осесть здесь, в Трое? – возразил царь, чей тон говорил о том, что он скорее заинтригован, чем раздражен поведением Пентесилеи. – Это намного ближе, а наши стены нерушимы.

Мирина достаточно хорошо знала Пентесилею, чтобы заметить в ее глазах весьма редкое для этой женщины смущение за царя, чей город оказался недостаточно хорош для госпожи Отреры.

– Это весьма щедрое предложение со стороны народа Трои, – ответила Пентесилея, опустив глаза. – Но… госпожа Отрера полна решимости увести нас как можно дальше от этих берегов.

– Понимаю. – Царь Приам побарабанил пальцами по мраморным подлокотникам. – Да, понимаю…

Последовало нервное молчание, полное осторожных косых взглядов, а потом Мирина шагнула вперед, не в силах более сдерживаться.

– Но что ты скажешь о моих сестрах? – спросила она. – Где они сейчас?

Пентесилея неохотно повернулась к ней:

– Мы разбили лагерь на реке Симоис, это к северо-востоку отсюда. Те, кто пожелал остаться в Эфесе, вольны были не ехать с нами. Но никто не остался. Там стало слишком опасно. А тех, кто хотел остаться в Трое, – Пентесилея бросила неприязненный взгляд на Елену, потом величественным жестом указала на других женщин, – ну, ты их видишь. Больше ни у кого не нашлось здесь никаких дел.

Мирина поморщилась, заметив неумолимость во взгляде Пентесилеи. Но конечно же, она не могла винить дочерей Отреры за то, что они были на нее в обиде. В конце концов, именно из-за Мирины они были вынуждены покинуть свой дом, но девушка надеялась, что в ней будут по-прежнему видеть друга, если уж не сестру.