Алексей Ручий - Живодерня

Выплакавшись, я поднимаюсь на ноги. Мои штаны все вымазаны в мокрой грязи, ветер холодит ноги. Сделанного не воротишь. Нужно избавляться от трупа. И я иду в дом за Инструментами.

Я делаю все так же, как и в предыдущий раз. Я расчленяю тело Пилигрима, стараясь не смотреть на его лицо. Потом складываю части в мешки и тащу их на очистные сооружения. Так же - в две ходки.

Потом я возвращаюсь домой. Жрать не хочется. В голове пусто. И я просто падаю на пол, даже не убрав Инструменты. Вместо этого я раскидываю их вокруг себя и оттого становлюсь похож на мертвого древнего воина, которого я видел в одной книжке в детдоме. Один, поверженный, среди груды окровавленного оружия.

Сегодня я совершил еще одно убийство. Убийство, которого я действительно не желал.

Мне снова снится сон. Я чувствую, что это сон, потому что все вокруг слишком непривычное.

Я лежу на полу Живодерни. Кругом темно, но сквозь щели в крыше сочится слабый свет. Надо мной кругом стоят дети. Те самые дети, из предыдущего сна.

Они стоят и хором шепчут:

Т-с-с - тихо. Даже у стен есть уши,

Поэтому слушай:

Пойдем-ка с нами,

И вернешься к папе, к маме...

С чего это они взяли, что я хочу к папе и маме? Тем более, что я убил и папу и маму... Но они продолжают:

Останутся только пепел и сажа,

Иди к папе и маме - огонь подскажет...

Ничего не понимаю. А они тянут ко мне свои тонкие ручки, и я непроизвольно тяну к ним свои. Мы беремся за руки, сцепляемся пальцами. Они ведут меня к выходу. Мы выходим в сад. Там горит большой костер. А они мне говорят:

Костер для тебя будет долго гореть,

Потому что тебя любит Смерть...

Чертовщина какая-то. Они подталкивают меня слегка - дружески, ненавязчиво, и я вопреки своей воле иду к костру. А дети словно поют мне вслед:

Отнятые игрушки -

Вот твои зверушки...

Я подхожу к костру и вижу в нем всех, кого я убил: отца, мать, бабку, неизвестного бомжа и Пилигрима. Они манят меня своими руками, и я иду к ним.

Черт, но ведь я этого не хочу! И все равно иду. Меня охватывает жар.

Я просыпаюсь весь разбитый – в голове гудит, тело ужасно ломит. Я чувствую, как кровь ритмично бьется в виски, каждый удар отдается тупой болью. Похоже, я заболел.

А болеть в моем положении - крайне опасно, скажу я вам. Помнится, два года назад среди зимы я подхватил ангину и чуть не умер. Не знаю, что меня тогда спасло. Наверное, одна лишь моя злость.

Я спускаюсь вниз и вижу, что на улице идет снег. Первый снег.

Он ложится на землю крупными хлопьями, похожими на растолченный мел. Он укрывает собой осеннюю грязь, смешанную с жухлой травой, прячет следы, вытоптанные в мягкой сырой почве, он прячет кровь Пилигрима. Ветви деревьев с жалкими обрывками листвы, похожими на нестиранное белье, тоже сплошь покрыты им. Возле дома с подветренной стороны уже намело приличный сугроб.

Первый снег. На время я забываю о боли и бегу в сад; я кружусь и открываю рот, ловя им снежинки. Это первый снег. Он несет с собой чистоту, он несет с собой забвение. Белый. Цвет гармонии и смерти.

А снег все падает и падает, укрывает белым ледяным саваном заброшенный поселок. Ветер гонит огромные сырые тучи, которые извергают из себя всю эту чистую рыхлую массу.

Я смотрю на дом - его крыша наполовину засыпана снегом, и он все ложится на нее, закрывая собой ржавые жестяные листы, гнилые доски, поросшие бурым мхом; мой дом становится весь белый от снега.

Почувствовав прилив сил, я одеваюсь теплее, хоть это и слабо помогает – меня по-прежнему бьет сильный озноб – и иду на прогулку. Я выбираю сугробы побольше и разбиваю их с размаху ногами, поднимая снежную пыль; я леплю снежки и бросаю их по мишеням: деревьям, стенам брошенных домов и сараев.

В поселке я встречаю Безумную Старуху, она бегает возле своего дома полуобнаженная, снег ложится ей на плечи и на грудь. Ее седые грязные волосы покрыты снегом почти целиком и от этого кажутся еще белее, чем всегда.

Я катаю снежок побольше и запускаю со всего маху в нее. Старуха взвизгивает и оборачивается. Она замечает меня и слегка нагибается, склонив голову набок, и смотрит на меня, не моргая. Я вижу ее затянутые мутной пеленой глаза.

Потом она издает продолжительный рык и вдруг заходится диким смехом. Я швыряю в нее второй снежок. Она, продолжая хохотать, падает в снег прямиком на задницу и, высоко закинув ноги, задирает юбку. Я вижу ее промежность, она не носит исподнего, там растут чахлые серые волоса и еще я вижу большую красную щель, похожую на сочащуюся кровью рану.