Алексей Ручий - Живодерня

Я не знаю, что такое карнавал. Но я знаю, что ему известно о совершенном мной убийстве. Значит, он следит за мной. Я понимаю, что врать смысла нет.

- Я убил его за дело.

Пилигрим смотрит на меня, не моргая. Мои глаза уже привыкли к темноте, и я вижу, что лицо его похоже на каменную маску.

- За то, что он выпустил на волю замученных тобою животных?

Какая ерунда! Что он знает! Живодерня для меня – все, и я не собираюсь спускать каждому, кто пытается отнять у меня последнее.

- Это были мои животные. Мои и только мои.

- Не твои. И ты их мучил. А потом убил человека, который пытался им помочь…

Вообще-то он пытался убить меня или я что-то неправильно понял?

- Все это ерунда, - говорю я.

- Это не ерунда. Это отвратительно. Убийство. Твоя жесткость.

Отвратительно? Отвращение у меня вызывают лишь подобные слова.

Жестокость? Да я уже убил четверых людишек и, если надо, убью еще. Это мое право. Только так я могу защитить себя, сделаться неуязвимым для этого проклятущего мира. Нет, уж что бы кто не говорил, а за жестокость меня попрекать никак нельзя. Или вы согласны с ним, мерзкие ублюдки?

- Ты понесешь за это наказание, - в голосе Пилигрима я чувствую сталь.

- Мне плевать.

Пилигрим по-прежнему смотрит на меня в упор и мне становится не по себе от его взгляда.

- Ты выбрал неправильный путь.

Что? Какой еще такой путь? Можно подумать, меня кто-то спрашивал при выборе.

- Я могу убить и тебя.

- Я знаю. Но ты этого не сделаешь. Бог не прощает таких вещей.

Это я никогда не прощаю, а богу давным-давно на всех плевать со своих небес.

- Твой бог - эгоистичный ублюдок, которому начхать и на меня и на тебя.

- Не богохульствуй. Он слышит.

Слышит - как же!

- Слышит, да? А что он скажет на это? - И я начинаю кричать во всю глотку: «Бог-мудак, собачье дерьмо, сгусток блевотины! Самовлюбленный ублюдок! Тебе плевать на меня, а мне плевать на тебя!»

Зуб за зуб - мое главное правило.

Пилигрим, стоявший до этого недвижимо, внезапно хватает меня за грудки. Я чувствую его тяжелую руку.

- Прекрати немедленно, - говорит мне он.

Я и не думаю. Улюлюкая, я закидываю голову кверху и продолжаю: "Мудила! Говно! Недоношенный урод!"

И тогда Пилигрим хватает меня сильнее и почти поднимает над землей…

Я это ненавижу. Опять же – еще с детдомовских времен. Так делали старшие пацаны, которые были сильнее нас, малолеток. Они обычно находили какой-нибудь крюк высоко над землей и вешали нас на него за воротник. Чтобы слезть с крюка, приходилось вертеться и биться, как рыбина, выброшенная на берег. Слезали обычно с порванными воротниками и все в царапинах и ссадинах. За воротники получали оплеухи от воспитателей. Но никто никого никогда не выдавал. Детдомовский закон – молчание. Я бы сказал, что это универсальный закон выживания.

…И на меня нападает ярость. Воспоминания цветным калейдоскопом проносятся перед глазами. Я это ненавижу, я же сказал. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Я выхватываю нож и бью наугад, но, судя по тому, как легко входит лезвие в плоть, попадаю в живот. Рука, только что крепко державшая меня, обмякает, я бью снова - туда же, потом чуть выше. Пилигрим отпускает меня и начинает заваливаться. В горле у него булькает и хрипит. Но меня уже ничто не остановит.

Я наношу удары машинально, не глядя, в слепой ярости. Перед глазами пелена, я чувствую, что в горле пересохло, но рука все несется и несется по уже знакомой ей траектории. Минуты три я просто бью, мозг мой пуст, ни одной мысли, только убивать, убивать, убивать!

Внезапно пелена спадает с глаз, я чувствую, что они мокрые от слез – опять, черт побери. Я тяжело дышу, пытаюсь сглотнуть, но слюна слишком вязкая и встает комом в пересохшем горле.

Передо мной в грязи, среди палой листвы лежит Пилигрим. Или то, что от него осталось. Я превратил его в кучу окровавленного мяса. Живот вспорот, из него лезут склизкие кишки. Меня тошнит, я падаю на колени и блюю прямо на труп, перепачканный грязью, меся руками блевотину и кровь, медленно вытекающую из мертвого тела старика.

Я убил Пилигрима. Это моя слепая ярость. Это мое очередное убийство.

Первое убийство, которого я не желал.

Я валяюсь в грязи и плачу. Слезы текут по моему лицу, почти не знавшему их, я размазываю эти соленые потоки, пачкаясь кровью вперемешку с блевотиной и жижей. Я его убил. Просто убил. Хотя он не сделал мне зла.

Но я не раскаиваюсь. В конце концов, он сам меня спровоцировал. Зачем было все это говорить? Это моя жизнь и только моя. Жизнь проклятого миром одинокого человека.