Фаусто Брицци - 100 дней счастья

– Что взрывать-то собрался?

Он удивлен, что я догадался о его намерениях. Очевидно, он меня недооценивает.

– Не взрывать, а устроить фейерверк после спектакля.

– А тебе не кажется, что такой фейерверк был бы… как бы это сказать… чересчур мощным?

– Нитроглицерина нужно совсем немного.

Я требую пообещать, что он не будет больше ставить взрывоопасных, пожароопасных или каких-либо других опасных экспериментов.

– Займись чем-нибудь безобидным. Как Леонардо да Винчи.

– Но Леонардо как раз изобретал очень опасные штуки.

Да, так оно и есть. Я надеялся, что мой сын не в курсе. На этот раз я недооценил его.

– Он изобрел танк! – восклицает прижатый к стенке Лоренцо. – Куда уж безобидней.

Да, он прав. Пример неудачный. Но все равно я требую, чтобы больше такого не повторялось. Потом перехожу к вопросу отстранения от занятий. Единственное, что пугает Лоренцо – это то, как новость воспримет мама. Опасения оправданные. На минуту я даже думаю, что можно было бы ничего ей не говорить и отправить нашего Самоделкина погостить на пару дней к Оскару и Мартине, но боюсь, что правда выплывет наружу на первом же родительском собрании. Я решаю принять удар на себя.

– Я сам ей скажу, – вызываюсь я с видом судебного защитника.

Крики моей супруги слышны на весь район.

– Нитроглицерин? Твой сын на перемене хотел сделать нитроглицерин?!

Когда она говорит «твой сын», это означает, что она вне себя.

Я объясняю, что его сложно получить без специальной аппаратуры и пытаюсь выдать поступок Лоренцо за невинную детскую шалость, к счастью, оставшуюся без последствий. В результате достается мне. Меня обвиняют в том, что я подаю сыну плохой пример, что я безответственный отец, что я препятствую правильному воспитанию детей и настраиваю их против матери. В порыве эмоций человеку свойственно говорить то, чего на самом деле нет. Надеюсь, что это так. На этот раз я сам изображаю кошку и добиваюсь желаемого результата: Паола ослабляет напор. Через несколько минут мы с улыбкой подводим итоги дня. Дня, когда наш сын пытался сделать нитроглицерин.

А вот этого вы еще не знаете. Обычно я об этом не упоминаю. Мы с Лоренцо очень похожи. Я и сам был ужасным сорванцом. С самых первых лет школы моя учительница (некая Миранда де Паскуалис, очень своеобразная личность: она могла три дня сряду проходить с нами таблицу умножения и совершенно не помнила, что мы уже проходили ее вчера) вызывала дедушку и бабушку в школу и жаловалась на мое поведение. Но, клянусь вам, я был не так уж и виноват. У меня был товарищ, который толкал меня на скользкую дорожку: фитиль, который тянулся к моему нутру и превращал меня в бомбу. Звали его Аттилио Бранкато, по прозвищу Бранка. С начальной школы и вплоть до лицея он учился в параллельном классе. Это была настоящая напасть. В школах Рима о нем слагали легенды. Хулиган, каких мало, способный взломать любой автомат с шоколадками, подделать любую подпись в журнале и проткнуть колеса в машине любого учителя. Само собой, он был моим кумиром.

Разбить стекло футбольным мячом?

Бранкато!

Закрыть в туалете училку математики?

Бранкато!

Украсть велосипед во дворе?

Бранкато!

Бранкато, Бранкато, вечно он во всем виноват!

Каждый раз, когда происходило черт знает что, во всем был виноват Бранкато. И мне, как его почитателю, тоже доставалось.

Часто меня обвиняли в пособничестве, но я спокойно говорил дедушке, что коварный Бранкато взял меня на заметку и регулярно подставлял.

Дедушка его ненавидел. Однажды он даже решил перевести меня в другую школу, чтобы я был подальше от Бранкато.

К счастью, после того, как мы окончили лицей, Бранкато исчез. Никто ничего о нем не знал. Я стал свободен.

Много лет спустя, когда дедушка умирал, я уже не мог держать в тайне свой самый страшный секрет.

Дедушка в пижаме лежал на диване. Казалось, он где-то далеко, но я знал, что он меня слышит. Я подошел к дивану и прошептал без всякого предупреждения.

– Деда, Бранкато никогда не было.

Дед молчал.

– Я его выдумал. Он стал для меня козлом отпущения. Это было алиби на все случаи жизни. На самом деле он никогда не существовал.

Дед молчал.

– Прости, что я не сказал раньше. Я и есть Бранкато.

Подумать только, сколько наказаний, сколько порок я избежал, благодаря Бранкато. Потом я обернулся к дедушке и увидел, что он открыл глаза и смотрит в потолок.

И вдруг он улыбнулся. Засмеялся! Захохотал! Довольно странное поведение для умирающего.