Альфонсо Микельсен - Избранные

Но так или иначе, я должен был выказать семейству К. свои чувства по упомянутому поводу. Помогла мне мисс Грейс, вернее, ее практический британский ум — она посоветовала подать нищим в память тетушки Эстер милостыню. Идея показалась мне великолепной, и я принялся за ее осуществление. Я направил чек на пятьдесят песо на имя Фрица и написал ему краткое письмо, в котором сообщал, что меня нет в городе и что я прошу его раздать эту сумму бедным в память о его покойной матери.

Я никак не мог предположить, что подобное проявление моего уважения к покойнице будет истолковано Фрицем отрицательно. Получив мое письмо, Фриц разорвал чек и в таком виде вернул его мне, передав через своего секретаря, что не нуждается в моих подачках и отныне не желает иметь со мной ничего общего.

Я растерялся. Единственное, что пришло мне в голову, — это позвонить вдове кузена Альберто и рассказать ей о случившемся. По ее мнению, я был прав, но она добавила, что впредь мне нечего надеяться на восстановление отношений с Фрицем.

— У него дикий характер, и он не изменит своему слову.

Неужели Фриц мог подумать, что я собирался оскорбить его? Он давно, и достаточно, знал нашу пуританскую среду и мог не удивляться тому, что я не направил ему цветы или «суфрахио». Искренность моих намерений должна была бы оправдать неловкость моего поступка. Фриц понял все превратно. Я попытался просить его о личной встрече, прибегнув к помощи секретаря Лицта, набожного и искреннего немца. Но последний отговорил меня. Трудно поверить, что никогда больше я не встречусь с Фрицем, — так я потерял самого близкого друга молодости, а ведь желание общаться с ним, получать от него советы было одной из причин, побудивших меня приехать именно в эту страну.

Разрыв с Фрицем еще больше отдалял меня от прошлого. Я был похож на конкистадора, сжигающего свой корабль. Каким одиноким я оказался. Одиноким, как никогда! Я заперся в своей спальне в пансионе. Мне казалось, что только маленькая, принадлежавшая некогда моей матери Библия, которую я хранил, как спасательный компас, связывала меня с былым.

Разрыв с Фрицем терзал меня в течение нескольких дней. Я попытался объяснить все происшедшее своей нечуткостью, незнанием среды, неумением прилаживаться к обстоятельствам. Но это заблуждение скоро рассеялось. И произошло все это, как только я отважился вступить в джунгли коммерции, подгоняемый жаждой наживы.

После того как отношения с Фрицем были окончательно порваны, решение вопроса о времени продажи моих акций зависело лишь от соображений сугубо экономических. Я чаще посещал контору Переса, который казался мне великим чародеем в области свершения всяких сделок. Он особенно поднялся в моих глазах после того, как превратил в золото обычную колючую проволоку, перекупленную и всего лишь чуть задержанную с продажей. Адвокат предложил и мне участвовать в некоторых «мероприятиях», в частности в застройке одного из загородных районов столицы. Я мог выгадать здесь гораздо более высокую прибыль, чем приносили в то время мои акции «Ла Сентраль». Более всего меня привлекала перспектива получить пост одного из членов директивного совета, если сумма моих вкладов окажется достаточно значительной. Я мог бы помочь своим опытом успеху предприятия, а затем стать чиновником какой-либо местной административной машины, о чем я, собственно, и мечтал. Тогда мне легче было бы строить планы на будущее. Сделки помогут мне познать здешний мир; я постепенно забывал бы о том, что моя жизнь может обрести смысл только после окончания войны.

Я искал новые пути к сердцу представителей здешних дебрей — пути через человеческие отношения. Мне были необходимы связи и контакты, которые заставят забыть о прошлом.

К Пересу я обратился с просьбой познакомить меня с человеком, которому мог бы поручить продажу своих акций. С характерной для него ловкостью и движимый стремлением видеть меня партнером в своих финансовых комбинациях, Перес в тот же день выполнил мою просьбу.

Диего Лаинес, так звали банкира и биржевика, принял меня в своем кабинете, оказав знаки глубочайшего уважения, как это принято в староиспанском мире. Его контора занимала весь десятый этаж здания банка и обставлена была с большим вкусом — точь-в-точь как у биржевиков старого Лондона. На стене висел написанный маслом портрет основателя конторы — им был отец самого Лаинеса. Здесь же у окна висели в рамках три купюры времен борьбы за независимость и «чек № 1» на сто тысяч, тогда же выданный в кредит министерству национальной обороны. Как гласил текст, скрепленный подписью главного казначея республики, чек был выдан фирмой «Лаинес и сыновья».