Альфонсо Микельсен - Избранные

Лаинес повел меня по верному пути дружбы с сильными мира сего. Этот путь без всяких затруднений приводит к райским кущам, где нет места тем, кому всю жизнь приходится бороться за существование. Этой страной правило общество, состоящее из таких лиц, как Фриц, Мануэль, адвокат Перес и банкир Лаинес. Это их капиталы делают погоду в области экономики; политика находится под их влиянием; общественная жизнь зависит от их настроения. В Европе так называемая «знать» — светское общество — чаще всего не играет практической роли в экономике. Мы, немецкие банкиры и коммерсанты, за исключением редких случаев, не стремились к сближению с теми кругами и не пытались подчинить их с помощью наших капиталов. Видимо, этим и объяснялось, что светской жизни в Германии не придавалось такого решающего значения, как здесь. Лаинес приглашал меня вместе с друзьями отпраздновать день рождения дочери, потому что, по его мнению, я был богачом: он стремился заполучить еще одного сторонника. Точно так же он поступал бы с любым нужным ему человеком, даже занимающим более скромное положение. И точно так же поступал бы Лаинес с министрами и сенаторами, в чьей благосклонности он нуждался для осуществления своих финансовых операций.

Мне хватило одного визита в его дом, чтобы познакомиться с новой стороной жизни Ла Кабреры, неведомой до тех пор. Я проникал в непроходимые заросли джунглей, путь мой лежал через изысканные светские салоны.

Большую часть времени в доме Лаинеса я провел в обществе какого-то политикана ультралевых взглядов, человека ужасно толстого и болтливого, который сохранил простонародную манеру разговаривать, но вместе с тем старался одеваться под англичанина и упорно лез в этот лживый мир «европеизированных». Капиталисты его боялись, и с полным основанием: против них он направлял стрелы своих пылких речей под сочувствующие крики разгоряченной толпы. Политикан, видимо, был очень польщен приглашением банкира отпраздновать в тот вечер в столь тесном кругу день рождения его дочери.

— Я не хочу, чтобы богатые становились бедными, — сказал он мне. — Я хочу, чтобы бедные стали богатыми. Чтобы с каждым днем бедные становились менее бедными, а богатые — менее богатыми, пока не установилось бы относительное равновесие. Я умею ценить все то прекрасное, что могут дать человеку деньги. Вы думаете, я стремлюсь к тому, чтобы лишить кого-либо возможности владеть такими восхитительными произведениями искусства, как вот эта копия Венеры? Да, да, Венеры Кановы! Я знаю, что лишь искусство придает смысл человеческой жизни.

— А я-то считал, что вы — чистый политик и что юридические и экономические занятия не позволяли вам уделять внимания прекрасному, — ответил я.

— Не думайте так, — отозвался политикан, надуваясь от важности. — Мое признание — быть писателем. Я так глубоко чувствую искусство! Меня волнуют стихи, музыка. Политика интересует меня как разновидность человеческой комедии, как столкновение конфликтных интересов. Не более. Экономику я не знаю, торговать не умею. Делать инвестиции, следить за котировкой — все это не для меня. Но зато мне близко материалистическое понимание истории, а сегодня это — основное.

— Каким же образом в таком случае вы можете выражать свое мнение по конкретным проблемам? И предлагать общественности решения? — спросил я с невинным видом.

— Очень просто. Для этого у меня есть эксперты, например дон Диего Лаинес. Мне охотно помогают. Вы, конечно, были удивлены, увидев меня в этом доме. Всем известно, что я — яростный враг капиталистов. Но дело в том, что я собираюсь выдвинуть новый законопроект о банках и поэтому обратился к дону Диего за помощью. А он был настолько любезен, что пригласил меня сегодня к себе. Дон Диего — личность приятнейшая. И жена у него — женщина удивительная. Я с благодарностью принял приглашение.

Мы подошли с ним к столу, на котором были расставлены закуски.

— Великолепнейшее рейнское вино, хотя я предпочитаю более сухое. Прекрасно накрыт стол — нет лишнего и все со вкусом, — то и дело бросал мой собеседник.

Привычный набор слов: «изысканный», «тончайший», «великолепнейший», «как в Европе» — так говорили в Ла Кабрере. И я понял, что «гроза капиталистов» полностью растворился в окружающей его среде.

Подошел хозяин дома и спросил, какой вид спорта предпочитает каждый из нас. Англосаксы обычно пользуются этим предлогом, чтобы завязать дружескую беседу. В данном случае это было похоже на разговор вождей диких племен, обсуждающих разные способы добывания огня.