Мулуд Маммери - Избранное

Он снова погрузился в молчание, потом совершенно неожиданно произнес тихим голосом, как будто говорил с самим собой:

— И все это из-за моего дяди…

Двое других посмотрели на него с удивлением. Взгляд Рамдана снова стал сосредоточенным и отсутствующим.

— Это он отправил меня в школу. Когда мы были в Тале… помнишь?.. Мы были счастливы. Мы ходили в школу босиком по снегу, и у нас не было бурнусов, помнишь? Я пас баранов. Я делал себе свирели из камыша, много свирелей, и, пока мои бараны паслись по холмам и низинам, вдоль дороги, около родников, я играл на свирели. Французы? Я едва догадывался об их существовании. Колониализм? Я даже не знал, что это такое. Партия? Никто никогда не говорил мне об этом. Могло произойти что угодно, мне было решительно все равно. Интерес для меня представляли только бараны и свирель. Я тогда еще не подхватил туберкулеза и дул в свирели во всю силу легких.

Он тихонько кашлянул.

— Туберкулез я подхватил в школе моего дяди. У меня не было привычки, понимаешь? У нас в деревне все было честно: дождь, снег или солнце; я всегда ходил босиком, с непокрытой головой на ветру и на солнце, но главное — я все время был на улице, на свежем воздухе. В Алжире, куда он меня привез, чтоб сделать из меня чиновника… Ты помнишь клетушку, в которую определил меня дядя, как раз рядом со школой, чтобы я не терял времени?

Он повернулся к Клод.

— Три метра в ширину и в длину, без окон, с водой во дворе, потому что это дешевле, да и закаляет.

Он кашлянул.

— Он не разрешал мне гулять ни по воскресеньям, ни по четвергам, чтобы я не терял времени, учился. Я выходил только по пятницам, после обеда, на молитву. Чтобы принудить меня жить в клетушке, он заставлял меня верить в господа бога.

— Это ему не удалось, — сказала Клод.

— Он отвратил меня от него… Безвозвратно… И господь бог в ответе передо мной, он должен объяснить мне, почему клетушка, почему туберкулез, колоны, дядина школа, в особенности школа, потому что без нее я бы умер, так никогда ничего и не поняв, ничего не заметив.

Он попробовал улыбнуться.

— И подумать только, что я не один, что нас тысячи, миллионы. Уж не знаю, как господь бог из этого выпутается в день Страшного суда, перед всеми этими толпами, ордами, миллиардами бедняков, которые потребуют у него ответа за свою нищету, длившуюся миллионы лет… И подумать только, что мне придется его простить…

Он хотел посмеяться, закашлялся, немного помолчал.

— У тебя есть сигарета?

— Тебе вредно.

— Болван! А что мне полезно?.. Сдохнуть?

Клод попыталась улыбнуться, чтобы показать, что это была всего лишь шутка.

— И опять виноват колониализм, — сказал Башир. — Если бы не он, твой дядя или ты сам были бы богатыми. Все было бы гораздо проще, может быть, у тебя был бы прекрасный бурнус и ботинки на ногах, чтобы ходить в школу в нашей деревне, где дождь, солнце и ветер, но все по-честному, и ты не был бы туберкулезным.

— Очень может быть.

Каждые пять минут Клод ходила смотреть через ставни на улицу. Она подскакивала при малейшем шорохе. Башир делал вид, что спит. Рамдан, обратившись к своим видениям, долго молчал, потом сказал:

— Но главное — чтобы мои легкие продержались еще немножко, ровно столько, чтобы увидеть первый день… Чтобы в первый День независимости я увидел, как развевается знамя над Алжирским Форумом [43] Форум — площадь в Алжире. … Потом мои легкие могут разорваться в груди… совсем… мне наплевать… о! Как мне на это наплевать…

Башир открыл глаза.

— Во всяком случае, надо спать, — сказал Рамдан, — чтобы восстановить силы. Если они придут, тебе лучше отдохнуть, чтобы встретить их как полагается.

Они отдали кровать Клод, а сами растянулись на ковре…

На рассвете перезвон тысяч колоколов наполнил тусклое небо города. Башир шел по этому городу, и шаги его гулко отдавались на пустынных улицах… Он проснулся в поту. Будильник продолжал звонить. У Рамдана глаза были открыты; Клод, несмотря на звонок, продолжала спать сном праведника.

Башир тотчас вернулся к действительности. Было четыре часа. Маленький служащий не заговорил. Через час Башир будет спасен. Он запихнул что попало в чемодан из пластика, свет зажигать не стал, чтобы не привлекать внимания часового, силуэт которого вырисовывался за ставнями в слабом свете наступавшего дня. Наскоро умылся.

Рамдан снова закрыл глаза. Башир устроился около ставни и стал ждать. Тень часового продолжала маячить на противоположной стене. Время от времени пар а постукивал ногами или пританцовывал на месте: ему было холодно. Без пяти пять. Нельзя выходить сразу же, чтобы не возбудить подозрений. В пять часов вся улица, тишину которой нарушало лишь непрерывное хождение часового или его танец на месте, сразу оживилась. Выезжали машины, дробный стук тележек с овощами врезался в скользящий шум колес по асфальту. Яуледы [44] Мальчишки (искаж. араб.). , взявшиеся неизвестно откуда, выкрикивали названия газет: «Эко-о-о!» Сонные люди ждали первого троллейбуса. Разразилась ссора, Башир слышал злобные выкрики: «Я тебе все кости переломаю! Потаскуха!» — «Только подойди — так разукрашу, что не обрадуешься». Башир почувствовал облегчение, люди и вещи снова стали обычными.