Мулуд Маммери - Избранное

В резном канделябре медленно угасала свеча. На стене, как раз под именем аллаха, золотыми буквами сиявшим на фоне черного бархата, вырисовывались тени учеников, почтительно склонившихся к учителю. Вспыхнул последний язычок пламени, и фитиль с шипением погрузился в расплавившийся воск. В безмолвной тишине, окутавшей их, словно божественный покров, ученики слушали все более взволнованный голос учителя и трепетное биение своих сердец.

— Возблагодарим творца, — говорил учитель. — Но помни, Буалем, люди, к которым ты идешь, очень бедны.

— Аллах наделяет, кого пожелает, без счета, — сказал Буалем.

— Они отличаются смирением.

— Аллах кроток к рабам.

Все ученики знали эту строку.

— Большинство из них невежественны.

— Один аллах всеведущ.

— Не презирай их за это, они последние праведники.

В голосе учителя появилась сосредоточенность.

— Счастливы будут праведники, когда придут последние времена… благословенны те, кто принесет великую клятву. Кто хочет начать?

В кромешной темноте все устремились к нему в едином порыве.

— Зажгите свечи, — сказал учитель.

Они приблизились к нему почти вплотную.

— Клянусь, — молвил Каирец.

Все вторили вслед за ним:

— Клянемся.

— Близок час, — продолжал учитель.

— Близок час…

— Праведность очистит от скверны.

Они поднялись и, плечо к плечу, тесным кольцом окружили учителя. Взгляд Джамеля устремился сквозь окно, которое они вновь открыли, к черной зияющей пустоте, где должно было находиться море. И так как они повторяли одни и те же слова, у них выработался свой особый ритм:

— Мы клянемся…

— Клянемся…

— Вести джихад, как в достославные времена.

— Вести джихад…

— На пути, предначертанном господом миров.

— На его пути…

— Если надо, железом.

— Железом, ядом, тюрьмой, насилием и смертью.

Учитель снова сел. Ученики опять окружили его.

— Учитель, — сказал Буалем, — мне пора идти.

Он уже переступил порог, когда учитель остановил его:

— Помни… Она — неверная… и к тому же — женщина. А женщины — это самое большое искушение, посланное сатаной, который был самым красивым из ангелов.

Джамель помолчал немного.

— Кто с вами еще едет?

— Суад, она из числа твоих приверженцев; Серж, так называемый специалист по нефти, коммунист, который непрестанно насмехается над Христом — наверняка для того, чтобы побудить мусульман так же относиться к своему пророку; Мурад, тоже атеист.

— И берберист [97] Берберы — мусульманские народности Северной Африки, Центрального и Западного Судана. , — добавил Каирец.

Учитель вовсе не был уверен, что кое-кто из его учеников сумеет устоять перед искушением поверить лживым сказкам «Альже-Революсьон», а главное — перед соблазнами века, но в Буалеме он не сомневался. Кажущиеся вполне правдоподобными доводы и сети, расставленные лукавым, скользили мимо Буалема, словно воды реки Аль-Харраша по круглой гальке. Одно упоминание о Марксе вызывало у него отвращение или повергало его в неистовый гнев. В иные, более счастливые времена он ударом меча отмел бы любой аргумент вместе с головой того, кто его выдвигал. Но счастливые времена миновали. Они, несомненно, вернутся, всевышний не может покинуть тех, кто ему предан. Когда-нибудь царствие его придет. И в ожидании этого Буалем жил с лютой ненавистью к нынешним временам, сковавшей, подобно ледяному покрову, его душу.

Он рьяно предавался благочестию. Добродетель ему грезилась беспощадной, омытой кровью, кровью других, но если потребуется, то и его собственной. Он ненавидел жизнь, ибо в ее лоне зарождаются и произрастают желания. Идеалом для Буалема была бескрайняя выжженная пустыня. Однако он не желал быть добродетельным в одиночку. Буалем жаждал смерти, но хотел умереть вместе с другими, всем миром: пускай погибнут люди, собаки, весна, камни на дороге. Воинствующая смерть — вот к чему он стремился: убивают же себя японцы, дабы не уронить своего достоинства. И хотя Буалем никогда не признавался себе в этом открыто, в глубине души он жаждал конца света, возникшего в силу недоразумения средь ледяной чистоты небытия. Чтение Корана и уроки учителя — это было единственное его наслаждение, в котором пока еще он себе не отказывал.

Вот почему он возненавидел Амалию с первого взгляда, сразу же, как только увидел ее в редакции. Она была красива. Она была назареянкой и принадлежала к тем безумцам, что дарят господу сподвижников. Француженка, она чувствовала себя свободно и двигалась с гораздо большей непринужденностью, чем он у себя в собственной стране. Она была средоточием тех темных сил, что населяли его кошмары.