Мулуд Маммери - Избранное

На фоне темного неба слабо мерцали огни гавани. Волны нашептывали о лете, о пляжах и морском просторе. Ледяным тюрьмам, медленному увязанию в горячих песках море служило контрапунктом, противовесом, олицетворяя собой непрерывное движение, сулящее избавление. Мурад прислушивался: сначала глухой удар, потом более звонкий плеск воды, когда она убегает по камням. Внезапно шум моря привел механизм в действие. Сделать что-то до того, как наступит смерть.

Мурад снова взялся за лист бумаги. Под зачеркнутой строчкой «Ответ из Гаваны» он написал: «Переход через пустыню». Звучит неопределенно и потому внушает доверие. Тем более что никто, кроме Мурада, не услышит за этими словами голос Принца: «Такая огромная ледяная пустыня, нам пришлось пересечь ее…» А у нас — пески, ну и что? Тридцать градусов ниже нуля или плюс сорок четыре в тени, какая разница? Когда Мурад кончил писать, солнце уже давно встало. Он едва успевал отнести статью в типографию: пора было ехать на аэродром встречать Амалию.

Уходя из редакции, Камель чувствовал себя усталым.

— Гидра или Баб эль-Уэд? — спросил шофер.

Камель провел рукой по лбу.

— А? Да… Гидра.

Гидра — это означало Кристина и дети. Баб эль-Уэд — Зинеб, которую Камель взял в жены недавно без ведома Кристины. С Кристиной они поженились во время войны, в Лионе. В Алжир они вернулись в первые дни независимости.

Кристина была в восторге. Бесконечный праздник. Такое солнце способно расплавить все путы протестантского воспитания Кристины. Празднество заполонило улицы Алжира и длилось несколько недель, потом потекли тусклые дни. Кристина знала, что они придут: праздник не может длиться вечно, надо начинать жить. Предстояло все привести в порядок или заново изобретать в этой стране, только что пережившей такую страшную бурю. За эти годы алжирцы разучились радоваться, их одолевали заботы. Все мускулы у них были напряжены, нервы взвинчены.

В течение нескольких недель Кристина держалась с честью. Но постепенно защитная стена, воздвигнутая ею при помощи тех или иных доводов, рушилась. Нападкам не было конца, и предугадать их было невозможно. Слова, жесты, недомолвки в этой стране — все для нее было неожиданностью, и сама она постоянно служила для всех мишенью. В конце концов Кристина стала ощущать, как в ней поднимается глухая ненависть, не оставлявшая места сомнениям и тем более непреодолимая, что она всеми силами безуспешно пыталась подавить ее. И порою прилив ее достигал, по словам Кристины, критической точки. Тогда она покупала билет на самолет в Лион, оставляя детей на Камеля. И каждый раз повторялась одна и та же сцена:

— Зачем ты летишь в Лион?

— Чтобы посмотреть на улицы без ребятишек и увидеть женщин с плоскими животами.

— Ясно!.. А как иначе мы могли бы выстоять в течение ста тридцати лет? Без вспухших животов наших женщин, непрерывно заполнявших образовывавшиеся пустоты, мы давно уже исчезли бы с лица земли.

Из всех доводов Камеля именно этот казался ей самым гнусным. Она думала про себя: «Вот вам, пожалуйста! Он вернулся-таки в лоно своего племени. Не исключено, что он вообще не расставался с ним, и Лион был всего лишь небольшим отступлением».

С нравами племени Кристине довелось познакомиться сразу. После того как они поселились в Алжире, в первый же месяц квартиру буквально затопляли волны то и дело появлявшихся родственников. Они располагались там, словно на отвоеванной территории: ребятишки от одного до двух лет, крикливые женщины, добрая половина которых была беременна, высохшие, как виноградные лозы, старухи. Они заполоняли все, вплоть до ванной комнаты. Кристина натыкалась на них в коридорах, на кухне, в туалете… С ума можно сойти! Вначале она пыталась навести хоть какой-то порядок. Родственники улыбались, соглашаясь с ней, но потом опять начиналась прежняя неразбериха. К тому же Кристина вскоре обнаружила, что неудобство и раздражение от беспорядка испытывала только она, тогда как родственники прекрасно ладили между собой. Они не мешали друг другу на лестнице, им было не тесно вдевятером в гостиной. И в конце концов Кристине пришлось признать очевидную истину: в квартире на высотах Гидры посторонней оказалась она.

Буалему не терпелось поскорее уйти с заседания редколлегии. Он не все понял из того, что там говорилось, так как, выступая, многие говорили по-французски, но главное ему было ясно: впервые статью учителя отвергли. Надо было как можно скорее предупредить об этом его учеников. Занятия у них начинались довольно поздно и продолжались до глубокой ночи. Буалем успевал обычно, забежав домой, наскоро пообедать, затем мчался на другой конец города, где проходило собрание братьев. Жил он в нижней части Касбы в мавританском доме, который его хозяин, сотрудничавший с колониальными властями, бросил, оставив Буалему все, что не смог увезти с собой. Когда-то дом этот, отделанный цветной мозаикой по голубому фону, с массивной деревянной дверью, с витыми колоннами и резными балконами из кедра, принадлежал богатому раису [94] Раис — начальник (араб.). . Теперь он постепенно разрушался. Но воспоминания о былом величии, так же как и следы нынешнего упадка, не трогали Буалема. Дом для него был тихой гаванью, убежищем, где можно укрыться от напастей извне и нашего шалого века.