Мулуд Маммери - Избранное

— Ты думаешь?

Он засмеялся.

— Конечно, нет! Но, насколько я помню, в таких случаях всегда так говорят.

— Наши дороги никогда не разойдутся. Только ты пойдешь по большой дороге, а я по тропинке.

Сквозь опущенные ресницы взгляд ее устремлялся куда-то вдаль, вслед за уходящим солнцем.

— …куда бы ни вела твоя дорога, — сказала она.

— А если это дорога в никуда?

— Как будет хорошо, когда мы придем туда вместе…

Он вздрогнул, будто очнулся от сна.

— Надо расставаться, а я еще не спросил тебя…

— О чем?

— Что ты делала там, на дороге, когда мы встретились?

— Ждала тебя.

Она засмеялась. И он вместе с ней.

— Я не заставил тебя слишком долго ждать?

— А я не очень торопилась тебя увидеть.

— Очень мило с твоей стороны!

— Я знала, что ты ненадолго. Ты из тех, кто уходит, и я это знала.

Она прикрыла сиреневое платье ускользавшим краем голубой накидки.

— Солнце скрылось, — сказала она.

— Оно тоже из тех, кто уходит.

— Наступит ночь, но…

— Но…

— Завтра на заре я буду ждать его появления над холмами Айт-Мгилда, и… оно-то вернется, я знаю.

Она положила голову Баширу на плечо. Они долго молчали. Медные краски горизонта расплылись кровавыми пятнами, рассыпались золотыми брызгами, словно объятый пламенем вереск, и вдруг все это великолепие погасло, покрывшись серым свинцовым налетом, и утонуло во мраке.

— Пока ты не уехал, я тоже хочу тебя спросить.

— О чем?

— Это далеко?

— Что?

— Никуда, к которому ведет твоя дорога?

— Не знаю, там видно будет, но…

— Но?

— Боюсь, что это и в самом деле далеко…

— Я не люблю дорог, по которым мне приходится идти одной, они кажутся длинными-длинными.

Она взглянула на холмы Айт-Мгилда. И не увидела их. Все поглотила тьма. Все, что жило при свете дня, умерло вместе с солнцем. Ничего не осталось! Только серая лента дороги да два световых луча от фар, тихо раздвигавшие бесконечные сумерки, в которые погрузился их хрупкий челн — машина. Наступил конец света.

— Я не хочу расставаться с учителем, унося в душе сомнение.

Башир слушал.

— О дороге, которая ведет в никуда, учитель говорил когда-то. Все это поэзия, один из способов уйти от действительности, потому что действительность, говорил он, — это почти всегда проза, причем чаще всего самая грубая. Учитель вывел меня на дорогу, а всякая дорога, говорил он, куда-нибудь да ведет. Куда же ведет дорога учителя?

Она вглядывалась в темноту, стараясь угадать истину или услышать ее. Он продолжал машинально вести машину. И вдруг показался ей очень усталым. Невесть откуда взявшиеся шакалы внезапно появлялись из тьмы, пронзительно выли, словно на что-то жалуясь, и так же внезапно исчезали в ночи, которая тут же их заглатывала.

— Ты говорил: «Люди, для которых цель порождается самим продвижением по дороге, не имеют права вести за собой других, ибо в таком случае путь людей зависит от каприза или произвола».

— Если ты поняла это, — сказал он, — я могу спокойно уйти, я выполнил свой долг. Я не могу указать тебе цель, я могу лишь вызвать у тебя желание отыскать ее. И твоя жажда найти ее — это и есть моя гордость. Кассандра оплакивает гибель Трои, которую она предчувствует, но победить и спасти город — дело Гектора.

— Что ты сказал?

— Ты не поймешь, но это неважно.

В Азру Башир заправил машину. Когда они выехали оттуда, была уже ночь. Итто старалась перекричать ветер, с шумом врывавшийся сквозь открытые окна:

— А скоро наступит мир в твоей стране?

— Этого никто не знает.

— Когда наступит мир, вы все будете свободны и счастливы?

— Все так говорят, но никто толком ничего не знает.

— Чудн о , правда?

— Быть свободными и счастливыми? Это трудно, вот и все!

— Нет. Чудно думать, что мы никогда больше не встретимся. Я привыкла к тебе.

— Я тоже, — сказал Башир. — Это потому, что мы жили на острове, и еще потому, что это были каникулы. Лето кончилось, оба мы покидаем остров и возвращаемся на большую землю, к осенним бурям, каменистым дорогам, к будням с их прозой.

— Я не совсем понимаю, — сказала она.

— Это значит, что мы снова будем жить вместе с другими.

— Секрет счастья — это с волками жить, по-волчьи выть.

Они посмотрели друг на друга и засмеялись: то была его любимая шутка.

Они подъехали к Тунфиту в час, когда вечер усеял все небо в стороне Кенифры пестрыми цветами облаков.

В последние дни сентября лето буйствует, зная, что ему приходит конец. И пока первые злые ветры не остудили утренние часы в Тунфите, солнце, уже низкое в полдень, обжигает кожу, как раскаленный утюг. Но зато нет уже неотвязной духоты августовских дней, когда даже не замечаешь, в тени ты или на солнце. В конце сентября разница эта просто поразительна. На солнце можно изжариться, а в тени даже легкий ветерок леденит. Небо приобретает удивительный цвет, а воздух становится ласковым и таким ароматным, что даже весна может ему позавидовать. Не колышет его июльская жара, линии становятся четкими, ясными, и кажется, будто они вот-вот сломаются. Краски бывают удивительными, редкостными, просто немыслимыми, и, когда обессиленное солнце спешит укрыться за холмами Айт-Мгилда, жемчужные россыпи проливаются на несказанной красоты шелк а .