Мулуд Маммери - Избранное

— «Весь народ, глубоко возмущенный неоколониалистскими происками Адди-у-Бихи, вместе с нами ждет решения суда, он спокоен, ибо знает, что правосудие, непреклонное, беспощадное, суровое правосудие избавит его от необходимости дать волю своему гневу».

Талеб кончил переводить. Величественным жестом сложив газетные листы, изрек:

— На все воля аллаха. — Обвел собравшихся своими бегающими, лживыми глазами и застыл с холодным, непроницаемым выражением лица. Тогда только слушатели оживились и на все лады начали обсуждать то, что столь сложным языком изложил им талеб. Итто вдруг встала и подошла к ним.

— Сколько ты заплатил за это, талеб?

Талеб ответил, подавив свое высокомерие:

— Это газета, сестра моя.

— И дорого это стоит? — спросила Итто.

— Двадцать пять франков, но я могу подарить ее тебе.

— Всего двадцать пять франков? — переспросила она. — Все равно дороговато за такое вранье!

Башир загородил ее. Он был уверен, что они набросятся на нее, изобьют, затопчут… Но нет, на нее посыпался всего лишь град ругательств, разобрать которые было трудно, потому что ругались все разом:

— Пошла вон, дочь греха!

— Да проклянет тебя аллах!

— Разоренье дому твоему!

Они уже были далеко, когда до них донеслось последнее ругательство:

— Если б у тебя в сердце оставалась хоть капля стыда, положенного мусульманке, ты бы не шлялась с вонючим иноверцем.

Они снова сели в машину и поехали в Рабат. Остановившись на улице Мухаммеда V, Башир разбудил спавшую Итто.

— Я отведу тебя в гостиницу. Там ты можешь спать дальше. А я буду занят весь день… Да, да, революцией, — сказал он. — И нечего смотреть на меня такими глазами.

— Я просто думала о ваших предателях после вашей революции.

— У нас их не будет, мы позаботились об этом раньше.

— У тебя короткая память.

— А ты знаешь хоть одного?

— Нет, но ты забываешь свои собственные проповеди: революция порождает предателей, подобно яблоне, что приносит яблоки. Когда у правителей не будет хлеба, чтобы накормить народ, они начнут бросать ему предателей пачками, дабы утолить его голод. Что, разве не твои слова?

— Шла бы ты лучше спать.

— Нет. Посмотри на этих людей, все они ждут, когда откроются двери суда. Я пойду к ним и буду приходить сюда каждое утро, пока не начнется суд.

У ограды суда собралась толпа: потасканные костюмы и серые джеллабы облепили решетки, как пчелиный рой. Вход в здание преграждал заспанный полицейский.

— Тебе нечего делать с этими людьми. Посмотри на них: худые, с остекленевшими глазами и, уж конечно, с пустыми животами. У них нет хлеба, и они пришли посмотреть на предателя, чтобы обмануть голодные колики. Сытых здесь нет. Ты их тоже скоро увидишь, только по другую сторону ограды. Они-то и устраивают этот спектакль. Именно они бросают на съедение толпе положенный ей паек — предателей. Когда те, другие, появятся, смотри внимательно. Ты увидишь, что они скорее лопнут от жира, чем будут смотреть так же покорно, как эти. И уж можешь мне поверить, они непременно прикроют улыбкой сострадания всю ненависть, что разъедает им глаза, весь страх, что сочится сквозь их шкуру.

— Тем более я должна пойти к этим людям, правда? Возьми-ка у меня этот балахон, — сказала она, бросив ему джеллабу, — я в нем задыхаюсь. Если вспомнишь обо мне до конца заседания, заходи за мной, а то ведь я совсем не знаю города.

— Нет. Как только я найду комнату, я приду за тобой, чтобы отвести туда. Я уезжаю в Лараш. Если не забудешь меня, подожди в Рабате, пока я не вернусь.

Итто вошла в толпу в своих праздничных одеждах, и тут же послышался хор голосов:

— Это его дочь.

— Как бы не так! Любовница, конечно.

— Они начинают в восемь часов. У меня все ноги затекли.

— А я ему и говорю: уж десять лет, как я в партии. Тем, кто вступил в партию в самый последний момент, тем, кто купил партийный билет за пятьдесят тысяч франков, им нашлось место, а меня забыли начисто.

— Вся твоя надежда на аллаха, брат!

Одна девица раскудахталась:

— Господи, да в его краях все девушки на выданье должны были сначала пройти через него. — Она помолчала, потом добавила: — Он, верно, стар и безобразен, и воняет, должно быть, от него.

Кто-то возбужденно заговорил фальцетом:

— Надо отрубить ему голову, надеть ее на кол и выставить на заборе у тамошнего каида, а потом пропустить мимо всех, кто за него, чтобы раз и навсегда отбить у них охоту к распрям в народе.

Итто не понравилась эта болтовня: одни сплетни. Она пошла спать.