Мулуд Маммери - Избранное

— Как хорошо ты говоришь! — сказала она. — Только я хочу спать. Все это ты расскажешь мне завтра, когда я проснусь.

Она прижалась к его плечу. Он почувствовал прикосновение ее груди и вскоре уже не мог различить, его это сердце бьется или ее.

— Если замерзнешь, возьми пальто, — сказала она. — Только не гони. Ты ведь никуда не спешишь, а я всегда успею приехать.

Он ничего не сказал, натянул на себя край пальто, обнял Итто за плечи. Их поглотили молчание и мрак, машина, затерявшись в долине, скользила, словно челнок, ведомая, как на привязи, двумя живыми лучами.

— А что мы будем делать все эти двадцать девять дней?

— Не волнуйся, завтра же я сдам тебя каиду Мрирта, и он отправит тебя домой.

— Как ты думаешь, он меня сначала посадит в тюрьму?

— Тебе бы это было полезно.

— Приходи навещать меня в тюрьму. Мне будет не так скучно, если я стану ждать тебя.

— Все это время я буду занят.

— Революцией?

— Это тебя не касается.

Она закрыла глаза и долго молчала, потом сказала:

— Помнишь, что ты говорил мне в Азигзе?

— Нет, я не помню, что я тебе говорил в Азигзе, но, что бы я ни говорил там, забудь об этом.

— Я уже пробовала… Не могу!.. Лучше бы ты ничего не говорил мне.

— А что я тебе сказал в Азигзе?

— Я не смогу повторить точно, слово в слово, но смысл прекрасно помню. В Азигзе ты говорил: «Овцы привыкли к своему стаду, к овчарне и согласны жить там, лишь бы им бросали корм. А лев предпочитает жить один в лесу и подыхать с голоду».

— Прекрасно! Поздравляю! Ты как талеб [72] Знаток Корана, писарь (араб.). . Он наизусть знает все суры Корана и повторяет, ничего в них не понимая. Так и ты.

— Я хочу спать, — сказала она.

За Мриртом большое шоссе, ведущее на Фес, пересекает холмистую равнину. Фары ласково скользили своими конусообразными лучами по зреющей пшенице, полные зерен колосья на прямых стеблях напоминали плотно нанизанные бусы. Проехав несколько километров, Башир остановился около заброшенной сторожки.

— Я тоже хочу спать, — сказал он.

— Нам будет очень хорошо в этом дворце, — сказала Итто.

Было холодно, и она захватила пальто. Башир извлек из багажника старый, верно служивший ему плед…

В Мекнесе, куда они приехали на другой день, она потащила его на сук [73] Сук — торговый ряд (араб.). . По темным и тесным улочкам, где костлявые ослики перетаскивали на своей спине огромные тюки, загораживая всю дорогу, Итто передвигалась с такой ловкостью, будто всю жизнь прожила в этом городе.

— Пойдем. Мы сейчас все купим для моей свадьбы.

Она накупила кучу ненужных вещей, нагрузив ими Башира. Под конец карманы его и обе руки оттягивали пакеты с хной, пряностями, благовониями и тканями самых странных расцветок.

— Так я все растеряю.

Они отправились в парк, чтобы все разобрать и как следует уложить. На соседней с ними скамейке какой-то клерк в замусоленной белой джеллабе и белом колпаке пересказывал поучительным тоном содержание газеты, которую держал в руках. Он бормотал, раскладывая и складывая страницы, потом с важным видом обращался к окружавшим его вопрошающим глазам:

— «Этот человек жил как феодал среди своих придворных и голодных рабов. Наверное, ему никто ни разу не сказал, а сам он читать, конечно, не умеет, что в Марокко, нашей любимой отчизне, кроме короля, который является первейшим поборником справедливости в королевстве, есть только граждане, и все они равны как в своих правах, так и в своих обязанностях».

Итто слушала с явным интересом. Талеб как раз повернулся в ее сторону.

— У него лживые глаза, — сказал Башир.

— «Если есть люди, — продолжал клерк, — будь они марокканцы или иностранцы, которые еще полагают, что могут вернуть в нашу страну гидру колониализма, пусть не обманывают себя. Первейший страж нашей независимости, наш король, правительство, суд, полиция и армия помешают им осуществить их мерзкие замыслы. Да и сам народ, который столько выстрадал в застенках колониализма и ценой собственной крови заплатил за нашу благословенную независимость, сам народ в случае необходимости вмешается в это дело и добьется того, чтобы преступники понесли заслуженную кару за свои преступления…»

Итто опустила длинные ресницы, спрятав свой отсутствующий взгляд. Рука ее машинально перебирала голубую шелковую ткань.

Чтец запинался на каждом слоге, выкрикивал гласные, по нескольку раз повторяя одно и то же, и наконец смолк. По всей видимости, он уже больше ничего не понимал. Но это ему даже облегчило дальнейший перевод.