Мулуд Маммери - Избранное

Еще издали Итто узнала своего младшего брата, Дриса, скликавшего собак. Стада возвращались домой. Она попросила Башира остановить машину, взяла свой чемоданчик и ушла за куст можжевельника, заблудившийся средь этой каменистой равнины. Вернулась она… и уже не она! В серых одеждах пастушки, с черными идуканами [74] Идуканы — вид обуви. на ногах была она, пожалуй, еще красивее.

— Видишь, — сказала она, показывая на чемодан, — в такой крохотной коробке можно спрятать городскую одежду… вместе с воспоминаниями… и со всеми горестями.

Узнав их, Дрис побежал навстречу, а за ним и вся свора заливавшихся лаем собак. Он размахивал над головой палкой.

Обоим он поцеловал руки.

— Ступай, — сказала Итто, — я сама загоню стадо.

— Осторожней, — сказал Дрис, — черная овца поранила заднюю ногу.

— Ты попал в нее камнем? — спросила Итто.

Дрис опустил голову.

— Она совсем маленькая, ты можешь взять ее на руки.

Он убежал. Итто повернулась к Баширу.

— Черная овца поранила себе ногу, надо взять ее на руки… Ну вот, все началось сначала.

В шатре никого не было, кроме Фатмы, матери Итто. Они поцеловались, и Фатма сразу же стала готовить чай и мелуи. Итто прислонилась к столбу посреди шатра. Глаза ее были неподвижны и, казалось, ничего не видели…

Фатма рассказывала шепотом:

— Никто не знает, что ты ушла из дому. Мы всем сказали, что ты со старшим братом на другом краю леса. Переведи гостю.

— Я понял, — сказал Башир.

— И дня не проходит без того, чтобы отец Рехо не пришел и не спросил, на какой же день назначать свадьбу, а отец твой ничего не мог ему ответить.

Она ждала, надеясь, что Итто скажет: я была там-то и там-то. Но неподвижная фигура Итто застыла в тени у столба как изваяние.

— Мы были в Рабате, — сказал Башир, — на процессе Адди-у-Бихи.

Внезапное беспокойство овладело Фатмой, она засуетилась, ее огромные глаза вдруг вспыхнули, но тут же движения ее вновь стали размеренными и спокойными. Безучастным голосом она спросила:

— Его приговорили?

— Да.

— На сколько?

— К смертной казни.

Внезапный порыв холодного ветра обрушился на шатер, полог открытой двери дрогнул и начал отчаянно хлопать. Свет далекого маяка вспыхнул у горизонта и затерялся в небе. Неподвижная фигура, утонувшая во мраке, почти слилась со столбом, к которому она прижалась.

Башир с жадностью проглотил одну за другой три чашки горячего, очень сладкого чая. Потом съел мелуи со свежим маслом.

— Пусть гость окажет нам честь и проведет ночь с нами, наш шатер — его шатер. Переведи ему.

— Я понял, — сказал Башир.

— И то правда. Мы ведь братья, и язык у нас один.

— Дорогие хозяева, да будет благословен ваш дом. Мне пора уходить.

Он встал. И тут же резким движением взметнулась темная фигура у столба. Фатма, сделав вид, будто хочет прогнать собак, вышла из палатки.

— Мир тебе! — сказал Башир, обращаясь к неподвижной тени, стоявшей рядом с ним.

Их ладони коснулись. Не глядя, дрожащей рукой Итто искала какую-нибудь опору, чтобы прислониться к ней. Она прошептала:

— Мир тебе!

Он бежал, ни разу не оглянувшись, не слыша, как Фатма что-то говорила ему вслед своим ровным голосом, не остерегаясь собак, провожавших его злобным лаем.

На площади, что зовется в Алжире Форумом, погасли последние огни представления на тему «Франко-мусульманское братание» — одного из эпизодов проводившейся в то время кампании по замене резни на объятия. В трамвае европейцы стали уступать место женщинам в чадре. Раньше к любой из них они обращались просто «фатма», теперь же говорили: «Прошу вас, мадам!» Но не было этому мероприятию благословения богов, или, как сказал бы Рамдан, его инициаторы пренебрегли детерминизмом фактов. Ненависть, которая густо, месяц за месяцем, смазывала все помыслы и поступки, ненависть, глубоко въевшуюся в жизнь, эту ненависть нельзя было стереть и тысячами поцелуев. Ненависть вызвала к жизни несметные темные силы, а сколько животрепещущих проблем изуродовала она! К тому же нет ничего проще и легче, чем испытывать и воспитывать ненависть. Вот и на этот раз все поспешили вернуться к прежним порядкам, тем, что были установлены до объятий, нисколько не жалея о еще одной утраченной иллюзии.

Да и повсюду в стране дела обстояли не лучше. Война велась вопреки всем законам войны, и никто не мог отыскать способ прекратить ее. Колониальной армии никак не удавалось нанести противнику ощутимый урон, ибо он, атаковав, тут же исчезал, и потому она считала себя вправе отыгрываться на гражданском населении, среди которого мятежники чувствовали себя «как рыба в воде». При этом само собой разумелось, что гражданское население абсолютно безлико, или, как было принято говорить, без цвета и запаха, что его не волнуют никакие идеи, что нет у него никаких привязанностей, что ненависть, равно как и любовь, ему недоступна и что вообще его ничем не проймешь. Ничем, кроме страха! Директивы командования, составлявшиеся на основе донесений психологических служб, были категоричны: в единоборстве между Армией национального освобождения (редакторы правили: «мятежниками») и карателями (те же редакторы правили: «силами порядка») главное заключается в том, кто кого сильнее запугает.