Нина Воронель - Глазами Лолиты

«Я должна была замести следы, — слова выскакивали из меня быстрее, чем я успевала их обдумать. — Те двое вскочили в трамвайчик вслед за мной, и я боялась, что они заметили, как ты мне махнул. Поэтому я побежала в другую сторону, чтобы отвести им глаза и убедиться, что они проехали мимо».

«Ну, и они проехали?».

Я сделала взрослое лицо:

«На этом этапе — да!».

«А на следующем?».

«На следующем, возможно, тоже проедут, если ты мне расскажешь, кто они такие!».

«Шантаж, — закатил он глаза, которые в зеленом сумраке туннеля тоже позеленели. — В таком нежном возрасте и уже шантажистка!».

Что еще за шантаж? Я такого слова не знала, и оно спуталось в моей бедной голове с французским словом «шансон»:

«Какая из меня шансонистка? Ты ведь уже понял, что романсы поет Габи, а не я».

Шустрый Юджин не сразу допер, что я не усекла, в чем его упрек. А когда допер, захохотал так громко, что в разных углах туннеля захохотало эхо:

«Не притворяйся, Светка. Такая опытная шантажистка, как ты, не может не знать, что такое шантаж!».

Я вздохнула, по-моему, очень убедительно:

«А ты объясни, и я буду знать».

«Шантаж — это вымогательство путем угроз».

Эту штуку я знала — просто в их хваленом русском языке не нашлось такого хорошего слова, как у нас на иврите. У нас это называется «схита» — точь-в-точь как выжимание белья в стиральной машине. Я так и сказала Юджину, чтобы он не заносился, а потом потребовала объяснения сцены у ворот.

«Во всем мире существуют могучие мафии нищих. Главная их задача не допускать чужаков в их прибыльный бизнес. Когда я попал сюда, в Чотокву, по своим делам с коллекцией, я огляделся и понял, что они про это хлебное местечко еще не пронюхали. Поскольку денег на съем зала мне не хватало, я решил немного подзаработать. Я понимал, что это не надолго, пока кто-нибудь им не стукнет. А теперь выходит, что кто-то уже стукнул, вот они и примчались навести порядок».

Что-то в его поспешном рассказе показалось мне подозрительным:

«А как ты их узнал? На вид — люди, как люди, на нищих не похожи».

Юджин слегка замялся:

«Видишь ли, первые годы в Америке, пока я не сделал себе профессиональное имя, я работал нищим в их корпорации. Поскольку я был успешный работник и собирал много денег, я быстро дослужился до замечательного места в Гринич Вилледж. Какие там иногда бывали сборы!».

Интересно, он говорил правду или тоже немного привирал, как я?

«Как же они тебя сразу не узнали?».

«Ты думаешь, они знают в лицо всех своих сотрудников? Это я их знаю, а они меня нет. А теперь, когда я удовлетворил твое любопытство, гони мою сумку!».

Он протянул руку за сумкой, но я ловко отскочила в сторону:

«Даром не отдам! Сперва заплати штраф!».

Он скривился, будто съел кислый виноград:

«Сколько же ты хочешь!».

«Не так уж много — всего лишь один поцелуй!».

Глаза у него так полезли из орбит, что стали совсем сиреневые:

«Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Прямо тут, у всех на глазах?».

«Ну да, — согласилась я, — прямо тут. А глаз тут никаких нет, вокруг ни души!».

Я сама не знаю, что взбрело мне в голову, — наверно, хотела проверить, запал он на меня или нет. Он сделал шаг ко мне, и я чуть было не пустилась наутек, но передумала и сделала шаг к нему. Он обхватил мою голову обеими руками и прилип к моим губам, у меня аж дух захватило! Это был настоящий поцелуй, не то, что сосание с сопляками-мальчишками из летнего лагеря. Вот бы Инес нас сейчас увидела! Она бы лопнула от злости!

Наконец я замотала головой и с трудом отлепилась от его губ. А он почему-то вдруг забыл про свою сумку и стоял передо мной растерянный, как нашкодивший школьник. Тогда я сама протянула ему сумку и сказала:

«Ладно, я пошла, мне пора. Мама ждет меня к обеду».

Он ни слова не ответил, взял сумку и остался стоять посреди сиреневого туннеля. По дороге я пару раз оглянулась и помахала ему рукой, но он не ответил, а продолжал неподвижно стоять, прижимая сумку к груди и глядя куда-то в сиреневое пространство.

С этой минуты время почему-то помчалось стремительно, а ведь до этого оно ползло медленно-медленно и я не знала, как его убить. Инес и Габи только и делали, что волновались и готовились к своим концертам, которых было еще два. В промежутках между концертами и репетициями Габи куда-то исчезала, а Инес делала вид, что больше на нее не сердится, а может, и на самом деле не сердилась, — ей было не до того, она все время нервничала, придет ли опять Юджин, или не придет.