Добрица Чосич - Время смерти

Перед взором Вукашина, глубоко взволнованного предостерегающими словами Путника о воинственности, поплыла распростертая на военной карте Сербия: мокли в полях неубранная кукуруза и виноградники, неслись мутные потоки воды, вздувшиеся реки блуждали по маленькой стране, не зная, куда им податься.

А Джордже Катич и Тола Дачич шли от госпитальных ворот вдоль телег, от одной к другой, в поисках своих; Тола шел впереди и спрашивал, Джордже следовал за ним с фонарем.

— Из какой дивизии, браток? — хватаясь за борт, наклонялся к засыпанному мокрым сеном солдату.

— Моравской.

— Первой очереди, герой?

— Второй. Дай глоток ракии. Два дня корки хлеба во рту не было.

— Ракии дам. — Хлеба нельзя: нельзя ломать каравай даже раненому, нехорошо сыновьям початое приносить. Протянул солдату флягу с ракией.

— Коннице досталось? — Джордже дергал за рукав возницу.

— А как же! Своими глазами видел полну реку побитых коней.

Джордже опустил фонарь к ноге: блеснула лужица крови, куда он наступил, подогнулись у него колени, дернулся назад. Глаз не мог отвести от кровавого пятна перед собой и видел полную реку лошадиных трупов.

— А что же со всадниками? — шептали губы. Возница его не услышал.

Тола склонился над раненым, поил его водкой; мокрый тощий вол шагнул к нему, наступив копытом в лужу крови, и принялся обнюхивать и лизать ему сумку, к которой были привязаны голубые доски и топорик. Джордже не мог отвести глаз от пролитой на земле человеческой крови, дождь застилал ему глаза, кровавым светом озаряя волов, телеги, темноту; вспоминал, что около полудня кто-то из раненых конников сказал ему: «Как мы через мост кинулись, я Адама больше не видал».

Тола пошел дальше, позвал его, чтоб посветил на раненых, которые мокли в телегах, прикрытые соломой, редко кто под полотнищем палатки или шинелью; Джордже ступал осторожно, глядя под ноги, опасаясь опять попасть в лужу крови или кровавое месиво. Едва слышал Толу.

— Не знаешь Дачичей из Прерова? Сыны мои. Еще трое, если господь сохранил, живы. А Катича Адама, сынок? Ты, парень, какого полка? Как же это ты не знаешь Алексу Дачича, пушкаря, капральские нашивки должны были ему дать. Звезду Карагеоргия заслужил под Шабацем. Милое-Мика и Благое-Блажа Дачичи, они в пехоте в седьмом полку, третий батальон. Как это ты, право, не знаешь своих боевых товарищей? Адам Катич, кавалерист, в конном эскадроне Моравской дивизии второй очереди, самый лихой наездник в дивизионе, парень не промах, королю Петру его показывали, должен ты его знать, если в коннице служишь. Говоришь, он был жив? А бой шел, когда вы переправились у мельницы? На, глотни ракии. Глотай еще; не слыхал, кого тогда ранили?

Джордже Катич стукнулся лбом о борт телеги.

— Где это было?

— Ушли все оттуда, слышишь, Джордже? Чего это ты под телегу залез, ты, возчик? Оба у тебя мертвы. Как звали их, знаешь? Как это тебя не касается? Ежели человек с собственным именем ходит по земле, с этим именем платит налог, идет на работы, записывают его в воинские списки и определяют погибать за державу, надо, братец, чтоб этот горемыка и под землю уходил со своим именем. Пусть в прах обратится, но чтоб имя и фамилия у него были. Ты не увиливай. Там люди гибнут, ждут тебя, давай волов запрягай и туда, на позицию. Бери яблоко, герой. Не слыхал о Дачиче или об Адаме Катиче? Чего сердитесь, люди? Мои четыре винтовки стреляли за Сербию, три покуда осталось. Ищу я их, чего же тут такого! Если не успею бельишко да кусок лишний им доставить, то уж голыми и без креста на могиле они отсюда у меня не уйдут. Во-во, солдат, в этом батальоне мои сыны, пехотинцы. Все полегли? Как это, помилуй бог, все? Ногу Блаже? Неужто именно Блаже Дачичу ногу? Что ж это ты не знаешь фамилии, порази тебя бог! А кто тебе сказал, что обе отрежут? Джордже, слыхал? Ноги отрежут. Ноги доктора отпиливают.

Джордже хватался за доски, таял под шапкой, под дождем, в темноте, вспоминал, что ему кто-то сказал: «Как мы через мост кинулись, я Адама больше не видал».

— Теперь вам слово, господин премьер, — сказал престолонаследник и присел на краешек стула, положив руки на колени.

Воевода Путник выпил чай и наклонился к Пашичу. Министры усаживались поудобнее. Никола Пашич крутил бороду, словно удивляясь, брови подняты, смотрит в карту, будто не знает, что сказать, — так казалось Вукашину.

— Наши союзники решительно настаивают, чтобы мы немедленно уступили болгарам восточную Македонию. До границ, предусмотренных договором тысяча девятьсот двенадцатого года, — спокойно произнес Пашич и устремил взгляд на воеводу Путника.