Добрица Чосич - Время смерти

— Что вы говорите? — спросил генерал Мишич, должно быть растерявшись или разозлившись на тон Пашича.

Пашич не повернул головы; неподвижно смотрел он на воеводу Путника, лицо которого исказила судорога перед приступом кашля. Несколько мгновений продолжалось всеобщее безмолвие в ожидании, пока Пашич сообщит нечто еще более ошеломляющее. Не выдержал воевода Степа Степанович.

— Никогда! — воскликнул он раздраженно. — Ни за какую цену! — добавил. Столь же яростно его поддержали командующие армиями и высшие офицеры.

— Пока жив последний сербский солдат! Позор! Неужели мы этого заслужили? Мы гибнем за союзников, а они одаривают других сербской землицей!

— Это, господа, цена за вступление Болгарии в войну на стороне сил Тройственного согласия. То есть наших союзников, — сказал Пашич, тоном своим и видом подтверждая впечатление, будто он выступает в поддержку требований союзников.

Вукашин заметил, что престолонаследник Александр не знает, куда ему девать руки. Пашич теперь молчал, пристально глядя на воеводу Путника. В него прицелился, подумал Вукашин, и непонятная дрожь волнами прошла у него по телу. Говорить сейчас или в конце?

Вожди оппозиционных партий, Рибарац и Маринкович, спешили высказаться, но убеждали не Пашича, а обращались к военным через карту Сербии:

— Мы суверенное государство, господа! Во имя своего суверенитета мы сражаемся против Австро-Венгрии. И неужели мы должны принести в жертву союзникам свой суверенитет? Македонией заплатить за их Дарданеллы? Сербской землей защищать их колониальные интересы на востоке? Об этом не может быть и речи!

— Русские и англичане утверждают, и Париж так считает, что если мы сразу не отдадим Македонию, то Болгария открыто встанет на сторону Германии и Австро-Венгрии. А если болгары не вступят в войну на стороне союзников, то этого не сделают и румыны с греками… — Пашич говорил по-прежнему убедительным и спокойным тоном, по очереди рассматривая командующих.

— Кобург никогда не будет воевать на стороне союзников, — прервал его воевода Путник сквозь приступ кашля.

Но Пашич, будто не придавая значения этому замечанию, с которым соглашались генералы, продолжал:

— Так нам сообщают из Петрограда и Лондона. Поражение Турции и весь балканский вопрос, утверждают, господа, наши союзники, зависят исключительно от уступки нашей территории Болгарии. Отдадим Македонию, и тогда лиха беда начало, братья. Какая им забота, что освобождение Македонии обошлось Сербии в сорок тысяч человек и множество материальных потерь? Сорок тысяч.

Никола Пашич умолк, последние слова он произнес изменившимся тоном: начинал с иронией, а кончил с дрожью в голосе, почти шепотом. Кто-то из офицеров даже вскрикнул посреди воцарившегося молчания; последовали вздохи, переглядывания. За судейским столом, над распластанной на нем Сербией во взглядах и вздохах быстро рождалось единодушие между военными и политиками, Верховным командованием и правительством. Лицо престолонаследника Александра приобрело выражение обиженного и обманутого подростка. Вукашину наконец стала ясна тактика Пашича: отстаивая Македонию, побудить замолчать Путника и ликвидировать его бесконечно опасное уныние.

Воевода Путник также прекрасно понимал тактику Пашича и от этого испытывал болезненное чувство стыда. Он возглавлял армию, сражавшуюся в Македонии, и приобрел благодаря этой победе славу и высшее признание — чин воеводы, первым в сербской армии получив его; он не может теперь, даже с самыми благородными намерениями, пренебречь судьбой этой страны. Если из-за нее он должен продолжать безнадежное сопротивление, то он будет сопротивляться. Он и теперь не может согласиться принести ее в жертву и тем самым погубить свое самое значительное дело. Погубить самого себя. В какую мышеловку загнали его обстоятельства! Куда теперь деваться со своими убеждениями и фактами, на которых он строил свою позицию, рискуя авторитетом и честью? Неужели во имя защиты своей позиции он пренебрежет ответственностью перед армией и народом? Только в том случае, если выберу муку, я останусь для армии и для народа тем, что есть. Если соглашусь продолжать сражение и уничтожить армию.

Улицей двигались телеги с ранеными, и их грохот по мостовой заглушал перешептывания министров и членов оппозиции.

После сообщения о давлении союзников на сербское правительство — Вукашин про себя анализировал впечатления — становятся невозможными и бессмысленными дальнейшие нападки на политику правительства со стороны Верховного командования и военных. Недовольство офицеров правительством и его главой Пашич обращает и против союзников, и против болгар. А что дальше? Ни один из основных вопросов не решен, кризис усугубляется, военная катастрофа все более становится неминуемой, и ее последствия — еще более тяжелыми. Этот мастер интриги одерживает сегодня, в сущности, незначительную политическую победу: он получает единство правительства и Верховного командования благодаря неприемлемости требований союзников. Но до каких пор? И что приобретает Сербия этим традиционным предпочтением царства небесного? Прекращает существовать как государство и вновь погружается на дно истории и мировых проблем.