Добрица Чосич - Время смерти

— Дринской дивизии уже сегодня вечером придется оставить высоты четыреста двадцать и четыреста двадцать шесть, — произнес Александр, уходя и не глядя в его сторону.

Какое мне дело до дивизий и высот! — хотелось крикнуть ему.

Между Степой и Мишичем, над Степой и Мишичем, но под Пашичем и Александром как ему, Путнику, правильно думать и обдуманно поступать? Если искренно и честно, то неразумно, ведь для надежды нет настоящих причин, а без надежды нельзя вообще воевать и командовать армией… Пашич все важные решения о войне принял тогда, когда согласился вступить в войну. А раз война начата, от него, Путника, ждут только победы. И он тоже оптимист. Ох, эти оптимисты, этот оптимизм, эта философия рыболовов!.. Один у него помощник, другой — глава правительства! Между ними он может быть только пессимистом. Если война окончится поражением, Пашич ответственности не несет. Разбит он, командующий разбитой армии. Пашичу остается слава: во имя защиты свободы и независимости он имел честь и мужество вести войну с двумя европейскими государствами. Теперь самый тяжкий его долг быть последовательным. Упрямым. Сила глупых, особенность бездушных. За эту войну Сербии он, Радомир Путник, отвечает перед богом и людьми. Меньше за победу, больше за поражение. За размеры поражения. Размеры поражения! Что это такое? Стоя умереть, как говорит Степа, по-сербски биться до последнего вздоха, как вопят в тылу воинствующие патриоты. Или делать так, чтобы поражение обошлось минимальными жертвами, чтобы у народа осталась сила на жизнь и другую войну. А тогда надо поступать разумно. На разуме сейчас покоятся и честь, и героизм, и величие. Быть великим в поражении — значит быть честным перед лицом этого поражения, думать геройски. Думать разумно… По-своему, открыто, независимо от того, как поймут выше и нижестоящие.

Он позвонил ординарцу и не спеша направился к плетеному креслу, поставленному возле окна. Его завораживали эти перемены света и тьмы. Это возникновение ночи, появление звезд, раскрытие вселенной… Он не любил находиться в сумерках в комнате и замкнутом пространстве; в эти минуты он не мог работать, хотел побыть один. Неведомые, волнующие опасения переполняли его, чувства словно очищались и обогащались, мысли воспаряли. Перед неизвестностью вселенной собственная неизвестность была понятней; в неизвестности тьмы и звездных россыпей, рассеянных в бесконечности, все в себе и вокруг себя становилось виднее, чем днем. А это самое важное — отчетливо видеть: мы — мгновенье и пылинка. Ординарец укутал его в одеяло и пошел топить печь. Вернулся открыть окно; Путник хотел ощутить простор, землю, осень.

— На дворе очень сыро, господин воевода.

Он покосился на унтер-офицера Зарупеца, и тот быстро распахнул одну половинку окна. Путник согласился с таким непослушанием. Преодолевая кашель, жадно вдохнул свежесть осенних сумерек и запах мокрых деревьев. Ординарец принес зажженную астматическую сигарету, он жестом велел ему уйти; остался один, наедине с огнем в печи, за спиной. И огонь этот мешал ему сосредоточиться на мыслях о предельных возможностях сербской армии, которые должны обосновать его позицию для намеченной на завтра совместной встречи Верховного командования с членами правительства. Он не сводил глаз с обнаженной черной липы, мокнувшей под дождем, с которой ветер срывал последние листья. Попытался припомнить свои мысли о деревьях осенью, когда у себя в винограднике он, бывало, прикладывал ухо к стволу ореха, чтобы услышать движение соков к корням. Если бы в лесу можно было слышать осенью и весной эту жизнь соков в деревьях, какая бы это была музыка, какая песнь! Но человек этого не слышит, как не видит он самого прекрасного, как не понимает самого важного. И как не может лучшим образом поступить. Он осужден лишь этого желать, несовершенное существо, которое не примиряется со своим несовершенством, и не осознает его, и всегда стремится к большему, чем ему нужно, идет дальше, чем у него хватает сил. Потому и страдает. И справедливо, что страдает, точно так же, как справедливы эти его мучения по поводу судьбы своей армии. Он отчетливо видит: во тьме западной и северной Сербии сломалась, оборвалась длинная линия фронта; у его обороны нет формы. Дуги, и ничего больше. Точки и толпы. Беспорядок, устремленный в одном направлении. Рассеянная энергия. А человеческие действия, коль скоро они теряют форму, вместе с силою утрачивают и смысл.