Добрица Чосич - Время смерти

Богослужение разрешается только под открытым небом перед церковью.

Все время богослужения у церкви должен находиться дежурный взвод в полной боевой готовности.

Любое лицо, встреченное за пределами населенного пункта, особенно в лесу, рассматривается как член банды, который располагает спрятанным оружием; у нас нет времени разыскивать это оружие, поэтому подобных лиц следует уничтожать, сколь бы безобидными они ни выглядели…»

Вот еще один бесспорный призыв к убийству. Любое встреченное в поле лицо безусловно считается членом боевой организации и подлежит уничтожению!

Эти слова я могу квалифицировать только как призыв к расправе с мирным населением…»

Телефонные переговоры с Пашичем породили в душе воеводы Путника самые тяжкие для командующего сомнения: неуверенность в своей оценке понесенного за последние дни поражения. Страх, как бы не преувеличить размеры этого поражения, он испытывал и до первого разговора с Пашичем, поэтому проверял себя в беседе с генералом Живоином Мишичем, своим помощником, мнением которого дорожил.

— Будь вы, Мишич, Верховным командующим сербской армии, как бы вы оценили ее теперешнее положение?

— Я также считаю наше положение весьма неблагоприятным.

— Всего лишь весьма неблагоприятным?

— Всего лишь. До тех пор пока люди сражаются, я полагаю, невозможно такое неблагоприятное положение, которое нельзя было бы изменить, — ответил Мишич, точно во время экзамена на чин майора, когда Путник был председателем экзаменационной комиссии.

— Вы, Мишич, верите в эту возможность, хотя всего лишь через три месяца после начала боевых действий армия у нас сократилась почти вдвое? И даже эти уполовиненные войска остались без боеприпасов, о чем вы мне докладываете каждое утро. Солдаты босые и раздетые, а приближается зима. Противник же удвоил свою численность и беспрепятственно продвигается на фронтах Первой и Второй армий. И вы, стало быть, оптимист?

— Да, господин воевода. Эту войну выиграет тот, кто может дольше терпеть поражения. А я не знаю, есть ли такой противник, который может равняться с нами в силе терпения.

На том разговор и окончился. Возражать подобным оптимистическим утверждениям Путнику казалось бессмысленным. От сотрудника, который столь упрощенно и ограниченно оценивает нынешнее состояние сербской армии, нечего ожидать дельного совета. Но даже такое суждение Мишича убедило Путника в своей правоте и побудило без оптимизма высказать Пашичу свой взгляд на вещи. Правда, его очень смутило и напугало холодное и упорное неприятие министром-президентом подобной оценки ситуации, в которой находится сербская армия, и ее шансов. И хотя во время последующего разговора Пашич согласился прибыть на другой день вместе с членами кабинета к Верховному командованию, в неодолимой жесткости слов премьер-министра об ужасных потерях чувствовалось превосходство, явно не соответствовавшее положению и функциям, которые этот человек выполнял в государстве. Это превосходство прежде всего подразумевало здоровье, которого у него, Путника, не было и которое ухудшалось с наступлением осенних дождей и холодов; но в превосходстве Пашича ощущалась и сила, позволявшая не поддаваться событиям, сколь бы они ни были тяжелы, сила, которой именно он, Путник, должен обладать более других в Верховном командовании. И не только в Верховном командовании. А может быть, им уже безразлично, что до сих пор он проявлял эту силу, не соглашаясь ни на какие перемены в работе и системе отношений внутри аппарата Верховного командования, перемены, которые напоминали бы о чрезвычайном положении, соответствовавшем положению на фронтах (чего вообще требовал регент Александр, как Верховный командующий, и к чему склонялся генерал Мишич, как его собственный помощник). Стремясь сохранить «обычный порядок» в работе Верховного командования, он старался сохранить и свои будничные привычки. Он позвонил ординарцу, чтобы тот поставил к окну плетеное кресло: воевода любил встречать ночь, созерцая обнаженные липы под дождем и последние падающие листья. Если б облака так не прижались к земле, он поехал бы сегодня вечером на холмы за Валевом полюбоваться на тучки небесные, что более всего приносило ему успокоение и питало его раздумья о вечности и бескрайности мира.

Накинув шинель, он направился к окну в зале Окружного суда, но посреди огромного пустынного помещения с письменным столом и единственным плетеным креслом его остановил генерал Мишич.