Добрица Чосич - Время смерти

Солдаты звали его. Он стоял к ним спиной. В перелеске гремел бой. Он не слышал, что ему кричали, не видел, как махали руками. Он стоял лицом к выстрелам: среди елок появилась пехотная цепь австрийцев, стрелявшая по нему. Он бросился в снег рядом с огромным покойником в исподней рубахе; голая грудь и окровавленная голова убитого служили ему прикрытием. Пули злобно трещали, шипели в снегу, дырявили мерзлый труп. Бора пытался зарыться, ковырял лед, разбивал его локтями и коленями: вокруг словно кружил осиный рой. Быть мертвым, застыть. Он дышал, прижав лицо к насту; затылок упирался в грудь заледеневшего трупа. Самому себе он казался скалой, торчащей посреди пустыни. Его взвод открыл ожесточенный огонь. Остановят ли неприятеля? Пули теперь вонзались не так близко от его головы, свистели выше. Бора приподнял голову, выглядывая из своего укрытия: австрийцы залегли под елками и стреляли. Кто первым пойдет в атаку? Будь жив Данило История, он бы не раздумывал. Бора стал считать австрийских солдат. Винтовок пятьдесят, пулемета нет. Чего ждет Евтич, знает ли он, где я? Вот глупая смерть, мама родная. Труп возле трупа. Пожалуй, им не хватит времени раздеть его донага. Если швабы не сделают этого, то свои сдерут и шинель, и обувь. Сербы. Труп перед ним дрогнул, дернулся. Целятся в меня, заметили. Он сунул голову в ледяное крошево, пытаясь зарыться в глубину. Сам себя хоронит. Он ненавидел себя. Презирал. Данило погиб как дурак, «геройски». А меня просверлят как идиота-некрофила. Какую же глупую надгробную, то есть надтрупную, беструпную, речь произнесет учитель! И попотеет, перечисляя мои достоинства. Стрельба утихла, прекратилась. Бора опять поднял голову, тяжелую, гадкую, приподнял над своим укрытием, над грудью покойника. Он не успел даже разглядеть швабов, лопнул винтовочный выстрел, просвистела пуля; он ударился лбом о ледяную корку. Стреляло несколько винтовок; его взвод ответил залпом. Больше он не осмеливался высовываться. Придется вот так, прикидываясь трупом, ждать своей пули. Или встать, чтоб тебя просверлили насквозь? Какую избрать смерть? Что менее глупо? С тех пор как он выучился читать, он сильнее всего ненавидел глупость и глупцов. Надо сделать то, что менее глупо. Ждать свою пулю. Ждать, уподобившись трупу. Не быть героем. Быть жертвой. Думать о галактике. О вращении Великого круга. Он не чувствовал его. Из упрямства я не могу верить даже в эту свою космогонию. Мелкая, жалкая выдумка. Стрельба по поляне опять прекратилась, зато усилилась в лесу. Полдень еще не наступил. Кто-то должен перейти в атаку. Он лежал на снегу и дрожал. Зубы стучали. Тело пронизывал холод. Увидят швабы, что он пока не стал трупом, и дадут по нему залп. Он напряг все силы, всю волю, чтобы замереть, сдержать стук зубов. Стынет, цепенеет тело. После гибели Данилы он не завел часы. Ночью они остановились. Хоть бы слышать их тиканье. Потянул руку к карману, он лежал прямо на них. Покопал пальцами снег, чтобы забраться в карман, нащупать часы. Начали стрелять: первых пуль он не услышал. Заметили, когда зашевелился? Но он заведет часы и будет их слушать. Пусть его так и убьют. Труп, который слушает часы.

Его взвод открыл огонь, противник теперь не стрелял. Бора завел часы и держал их в ладони, возле лица, у самого уха. Словно ожило сердце трупа. Зубы перестали стучать. Он услышал сигнал трубы, зовущий в атаку. Узнал трубача. Услышал «ура!», услышал стрельбу и поднял голову: противник ответил залпом, не отступая. Он повернулся к своим: взвод убегал, люди падали. Если мои еще поднимутся, я вскочу и брошусь к ним. Верно, глупо, но менее постыдно, чем вдыхать вонь мерзлого трупа и ждать смерти, притворяясь покойником. Он сунул часы в карман. Собирал силы и волю, чтобы сделать единственно возможное в этой галактике — совершить последнюю глупость. Броситься к своему взводу, через трупы, по оледенелой поляне.

Все донесения из дивизий говорили о победе: Кайафа занял Бачинац и остановился над Мионицей, нетерпеливый, злой оттого, что ему мешали преследовать противника; Васич занял Мален; Смилянич встал на Миловаце и с Гукоша двигался по долине Лига; Милич вышел на Медник, Вис и спустился на дорогу Гукош — Горня- Топлица. Первая армия, следовательно, стояла перед Колубарой и Валевом. Войска, подхваченные победоносным порывом, не могли остановиться в преследовании расстроенного противника. А Верховное командование сообщало, что Ужицкая группировка прорвала фронт и нависает над Ужице и Косеричем; Третья армия упорно теснила неприятеля к Нижнему Лигу и Колубаре; Вторая армия вступала в бой за Конатицу.