Добрица Чосич - Время смерти

Он ушел от ошеломленного командира, произнес в тот день лишь несколько команд в бою, продержался до ночи, а в сумерках, в брошенном германском окопе, накрывшись с головой палаткой, зарыдал, давая выход переполнявшей его тоске. До сих пор он даже не сознавал, как любил Данилу.

Они продвигались вперед, занимая район, где шли бои во время отступления, и в обрушившихся траншеях по склонам гор все чаще наталкивались на трупы незахороненных сербских солдат. Бора Валет не старался их обойти, не отворачивался, не спешил прошмыгнуть мимо оледенелых тел, без верхней одежды и обуви, валявшихся в подштанниках и рубахах, а то и без них. Когда не было обстрела, он ходил от трупа к трупу, разглядывал их, смотрел, нет ли кого из своих, из Студенческого батальона, рассуждая про себя и вслух: во имя чего вас сожрут хищники, черви, муравьи? Во имя чего? Во имя отечества, свободы, мира? Грязная, нелепая бессмыслица! Иногда он присаживался возле мерзлого трупа, закуривал. Чтоб солдаты не болтали о нем всякую всячину и не гадали попусту своими «глупыми мужицкими головами», он сказал нескольким, будто у него брат погиб где-то на Сувоборе. «Разыскиваю тело, чтоб предать земле».

Утром полк пошел по Малену. Не переставая стегал ледяной дождь, северный ветер колол глаза. Сырая одежда и обувь затвердели, при ходьбе лопались штаны и, словно сделанные из жести, звенели полотнища палаток, в которые они кутались. В сосульки превратились усы и мокрые волосы, свисавшие из-под шапок, струйки дождя замерзали на лицах; солдаты падали на ледяной корке снега. Ругань и смех стояли над колонной; люди чувствовали себя бессильными и униженными в своей беспомощности перед стихией. И жаждали догнать швабов, остановиться, укрепиться на этом льду. Этого хотел и Бора Валет, шагавший в голове колонны вслед за командиром, который ехал верхом и нет-нет предлагал ему коня.

— Никогда в жизни я не ездил верхом на лошади и не поеду, — решительно отказывался Бора. — И вообще мне отвратительно любое использование домашних животных во имя национальных интересов. Во имя короля и отечества.

Он вглядывался в лес и осматривал поляны, стараясь узнать их, угадать, где располагался первый батальон, куда были назначены Казанова, Молекула и Македонец. Эх, найти б сейчас Казанову и Молекулу, хотя бы чуть присыпать землей их тела. Их-то наверняка раздели догола: новая одежда, крепкие башмаки, унтер-офицерские шинели. Самое жуткое унижение человека в этой галактике — быть убитым и лежать голым на снегу и под дождем.

Впереди из елового перелеска затрещали винтовки, застучал пулемет. Рота остановилась. Спешиваясь, Евтич свалился в кустарник. И рассмеялся, точно упал на катке. До чего жалкое и смешное животное человек.

— Рота, ложись! — скомандовал он, поднимаясь с земли.

Солдаты устремились к опушке; Боре Валету не хотелось в оледеневшей одежде ложиться на оледеневший снег. Он остался там, на месте, и закурил сигарету. Редкие пули пели в вышине. За рядом деревьев, вдоль лесной дороги, он увидел большую поляну; она показалась знакомой. Бой разгорелся в гуще леса, поднимаясь к вершине Малена.

Связной из штаба батальона доставил письменный приказ. Евтич прочитал и задумался.

Уж не изобретает ли этот великий полководец маневр, какой-нибудь головоломный охват по лощинам? — спросил себя Бора, ожидая, пока Евтич заговорит.

— Приготовиться к бою. Ты, Лукович, займешь перелесок возле поляны.

— Всего-то? — ехидно ответил Бора и велел солдатам следовать за собой.

Они набрели на старую, мелкую траншею, полную снега, стали гнездиться в ней; Бора Валет вглядывался в валявшиеся на поляне трупы. Потом вылез из траншеи и не спеша, покуривая, пошел от одного трупа к другому; и здесь большинство было в подштанниках и рубахах, только оборванцы оставались в крестьянских гунях и штанах, с выпотрошенными пестрыми котомками — трупы, трупы. Смерзшаяся кровь. Смерзшиеся усы, пропитанные кровью. Затянутые льдом раны от шрапнели. Кое-кого уже присыпал снег. Из сугроба торчит голый синий зад. Изуродованные тела. Рассыпанные письма. Порванные фотографии. Веревка. Грязные тряпки. Возле убитых пустые сумки. Жалкая, ничтожная Австрия! И ты тоже грабишь мертвецов. Ворошишь трупы ради какой-нибудь тряпицы, куска галеты, табака. Эх, изгаженная Европа! Вы тоже натягиваете на себя вонючие окровавленные тряпки побитых сербских крестьян. Стервятники! Он остановился посредине поляны. Дважды выпустил струйку слюны. На весь мир.