Добрица Чосич - Время смерти

— Почему вы так поступили, Кайафа?

— Потому что противник расстроен и бежит в беспорядке. Противник побежден, господин генерал. Я отчетливо это вижу и чувствую.

— Прежде всего нужно закрепить одержанную победу. Обеспечить фланги, подождать другие армии. Мы с вами лишь часть сербского фронта.

— Верно, мы часть, но мы обязаны превратить свою победу в победу всей сербской армии. А этого мы добьемся только в том случае, если продолжим начатое.

— Любая необдуманная поспешность и нетерпение сейчас могут оказаться фатальными. При поражении человек должен быть мужественным и спокойным. При успехе человек должен быть хитрым и разумным, Кайафа.

— Простите, что я выхожу за пределы своей компетенции. Но я считаю, что негоже и опасно удовлетворяться мудрыми сентенциями во время войны. Эта мудрость может принести свои результаты в конце войны. При завершении трудов, господин генерал. На войне только храбрость безошибочна.

— В борьбе за жизнь, Кайафа, редко случается людям испытывать недостаток храбрости. После выхода на Сувоборский гребень у Потиорека не было недостатка в храбрости. Ему не хватало разве что разумности военачальника.

— Ему многого не хватало для победы. Его армия обладает всеми качествами, которые приводят к поражению…

Генерал Мишич отнял трубку от уха, чтобы не слышать, как доказывает Кайафа необходимость преследования. Сам он возражает Кайафе доводами Путника. Опять приложил трубку, в которой звучал голос офицера:

— Я считаю, нет никакой веской причины для того, чтобы не использовать нашу победу для продвижения к Валеву. Вы меня слушаете, господин генерал?

Он опять оторвал трубку, положил на сгиб локтя. Сейчас Кайафа смелее его. Сейчас он действует в соответствии со своим убеждением, возражая ему, как несколько дней назад он сам возражал Путнику. Сегодня Кайафа решается на то, на что у него не хватает решимости. Совсем как он несколько дней назад, когда осмеливался на то, на что не решался Путник. Он встрепенулся, глаза его увлажнились.

Какая-то пичуга, прилетевшая с Рудника, ударилась в стекло и с писком упала на землю. Озноб, сотрясавший тело, переходил в лихорадку; на лбу выступили капельки пота.

— Алло, Кайафа! — крикнул он в трубку. — Я одобряю твой приказ. Гони их!

Гудела, пищала даль. Он опустил трубку, не услышав ответа своего командира.

Вошел Хаджич, от порога радостно зарокотал:

— Сегодня мы взяли шестерых офицеров, две тысячи солдат, четыре пулемета, три орудия, две горные гаубицы.

— Сегодня Первая армия окончательно обрела веру в себя. Она более не может быть побежденной. Прошу вас, Хаджич, пусть профессор Зария запишет это в журнал боевых действий армии, — в голосе его звучало волнение.

До самой полуночи терзали его сомнения: остановиться, закрепиться на достигнутом или гнать Потиорека дальше, до окончательного поражения?

В полночь он написал распоряжение всем дивизиям продолжать преследование противника и пригласил профессора Зарию, дабы тот заполнил его бессонницу умелым пересказом книг, которые он, Мишич, не читал, которые никогда даже не захочет прочитать.

После гибели Данилы Истории Бора Валет не находил себе места от тоски, и даже страх перед боем отпустил его душу. Он молчал, избегая ротного Евтича; особенно раздражала его выставленная напоказ «социалистическая» жалость к человеку, которую он видел в подчеркивании особых качеств Данилы — храбрости и чувства собственного достоинства. После того как был занят Большой Сувобор, уже утром они схватились из-за могилы. Бора хотел, чтобы товарища похоронили непосредственно на месте гибели, «именно здесь, где в предсмертных судорогах он руками и головой рыл снег, точно гибнущий зверь», но подпоручик Евтич по своей «педагогической склонности к романтике» приказал копать могилу между елей, на самой вершине. Это посмертное возвеличивание Данилы Протича-Истории, прощальный залп взвода над замерзшим трупом разъярили и исполнили отчаянием Бору, горло его сводил спазм, и он прошипел в скорбное лицо Евтича:

— Что касается достоинств, то мой друг Данило История не был человеком высоких достоинств. Да, я утверждаю это, подпоручик. В казарме он подхалимничал перед офицерами, а по своим взглядам был патриотом-фразером. Поэтому мы и окрестили его Историей.

Учитель Евтич, ничего не понимая, таращил глаза.

— Да, господин подпоручик. По сути дела, Данило История больше любил женщин, чем отечество. А что касается его геройства, то в данном случае он проявил себя круглым дураком. И заплатил за это собственной головой.