Добрица Чосич - Время смерти

— Меня сейчас даже снаряду не поднять. Мне уютно, так хорошо присыпало тут снежочком. Ниоткуда не дует. Лупи, лупи посильнее. Ну и что было с этой Невеной?

— Эх, что было, что было. Влюбился я в нее в поезде, когда в Будапешт учиться поехали. Именно в поезде, хотя вместе учились в гимназии. Ромео, Вертер, всякое там, понимаешь! И любили друг друга осень и целую зиму. А когда зацвели груши, она мне изменила.

— Почему именно когда зацвели груши?

— Тогда я впервые увидел ее с другим. И на всю жизнь запомнил, как они шли под цветущей грушей.

— А потом? Чуть погромче давай. Не слышно из-за ветра.

— А потом мы уехали домой на каникулы, я в сумерках каждый день пробирался на пасеку ее отца. И прятался там. Лежу где-нибудь между ульями, чтоб увидеть, как она идет садом, от колодца к дому. Как стоит на пороге и разговаривает с отцом. Каждый вечер, весь июль. Пока Гаврило Принцип не прикончил Фердинанда.

— Слушай, расскажи, пожалуйста, о лете и о меде. И погромче, чтоб солдаты слышали. Я ужасно люблю мед. По-моему, это самый прекрасный харч в нашей галактике. Тресни мне по шее, Данило. В сумерках, да еще в июле, мед должен дивно пахнуть.

— У воска густой хмельной запах. И ульи удивительно пахнут.

— Пчела вообще изумительное существо. Собственно говоря, это единственное источающее приятный аромат существо во всей нашей галактике. Сколько у него было ульев, у этого отца?

— Должно быть, штук тридцать.

— Вечер полон гудения. Лето гудит.

— Гудит. Гудит, точно огромный город. Самый совершенный в целом мире город.

— В целой галактике.

— И совершенный порядок в вопросах справедливости и долга.

— Пчелы злые.

— Верно, мне однажды довелось видеть, как они расправлялись с какой-то букашкой-таракашкой, которая забралась к ним в улей.

— Значит, они тоже воюют. И убивают тоже.

— Убивают, но по справедливости.

— Они лишены полового инстинкта. Поэтому они совершенны и чисты. И прилежны. Бей меня крепче или говори громче А потом ты забыл сказать еще, что, кроме воска и меда, пахнет и цветочная пыльца.

— Она пахнет приторно и тоже пьяняще. Надо бы сломать эту ветку, Бора, не спи. Давай-ка поборемся. Кровь разогреем.

— Меня теперь снаряду не поднять. И чего ты вскочил, так холоднее и снег посыпался. Бей по шее, по шее. А после полуночи — я тебя. Вот так, лупи…

— Тебе нравится шелковица, Бора?

— Нет. Но я знаю, как она выглядит.

— У моего деда, маминого отца, в Каменице была аллея огромных шелковичных деревьев. Солнце в них застревало. И ты не поверишь, как ветер пройдет по ним, гул поднимается, как на Фрушкагоре, ты меня слышишь? Я радовался, когда ветер гудел и стряхивал с них плоды. Как они шлепались с мягким, сочным звуком. Точно тяжелые капли. Можешь это себе представить?

— Да. Гнилой звук.

— А потом прилетают стаи белых гусей…

— Как в том рассказе из букваря.

— И съедают эти плоды. Клюнут, выпрямят шею, крыльями машут…

— Да. Глупая птица.

— А у моего деда Николы всякий раз в глазах слезы, и он говорит: «Ох, сынок, одно только у меня желание. Хочу я увидеть на этой аллее сербов-освободителей на белых конях». Я так и написал ему в своем прощальном письме: «Деда, отправляюсь я в Сербию, чтоб вернуться к тебе на белом коне».

— Я никогда не видал белого коня.

— Есть такие. Я видал.

— В сказках.

— Если я не сумею приехать к своим на белом коне, ты непременно навести их в Нови-Саде.

— Ладно. Я люблю путешествовать.

— Скажешь, что я был героем, это самое главное. Соври, если не сбудется. Им легче станет…

— При чем тут слова? Ты мне друг.

— Моя мать подарит тебе деревянного конягу. Для твоего сына. В Бачке ничего нет красивее деревянных коней. Чудные пестрые лошадки. Мне дед подарил одного, на нем что-то по-сербски было написано.

— Эй, Данило, да ты сам дрыхнешь. Чего меня не будишь, дуралей?!

— Ты слышал, о чем я рассказывал?

— Конечно. Я тоже люблю лошадей. Это единственное животное в нашей галактике, на которое у меня не поднялась бы рука.

— Стукни меня покрепче, Бора. Сильней, сильней…

— Ты меня стукни. И говори громче. О лошадях, гусях, пчелах, рассказывай…

— Гудит Мален, Бора.

— Гудит галактика, Данило. Великий круг начал свое вращение.

— Не жалей меня.

— И ты меня тоже

Генерал Мишич из штаба армии в Больковцах гудел в телефонную трубку:

— Мы потеряли Мален, воевода. Неприятель вышел на Сувоборский гребень.

Воевода Путник из ставки Верховного командования в Крагуеваце отвечал вопросом: