Олег Радзинский - Суринам

Теперь у него в квартире стоял кондиционер.

В тот день они сидели в кафе в Сохо — поздний бранч — и говорили о невозможности мира быть, как он видится. Оба склонялись к тому, что за этим прячется нечто тайное, сокрытое от непосвящённых. Нужно было проникнуть за завесу повседневного, открытого, явного.

— Наше незнание — от привычки видеть то, что нас научили видеть, — говорил Антон. — Но иногда нам даётся помощь, и Сила, — он произнёс это слово с большой буквы, — пытается указать путь. Открыть глаза. Помочь увидеть. Если мы ещё способны увидеть.

Он отпил остывший чай и посмотрел на Илью. В зелёных глазах Антона отражался жёлтый свет лампы у них над головой. Илье вдруг стало холодно. Он не сразу понял, что творится, просто вокруг стало очень холодно. Антон смотрел на Илью, словно ожидая чего-то, но не слов.

И тут Илья понял: старик из Бронкса. Он понял — сразу, как прыжок в воду, — что пропустил посланника силы, кого-то с той стороны. Холод, чувство утраты — как после смерти любимой собаки — заполнили его, и он встал со стула. Антон смотрел на него без удивления, словно ожидал нечто подобное.

Позже Илья старался много раз вспомнить всё о той встрече. У него выработалась целая процедура, последовательность воспоминаний. Он начинал с перрона метро на Проспект Авеню, и как он поднимался по выщербленной каменной лестнице на улицу, и стая мальчишек из гетто; их короткие стрижки, их голоса, их плевки на асфальт. Илья хорошо помнил лицо старика: сеть морщин на смуглой коже и его длинную полуседую чёлку.

У старика были большие весёлые глаза странного жёлтого цвета. Он помнил его одежду — тёмную куртку на молнии и грязно-светлые брюки, помнил всё, каждую деталь, надеясь, что это поможет понять главное: о чём говорил старик. Илья думал, что это и есть главное. Он думал, что старик приходил что-то ему сказать. Мир для Ильи был словами и объясним лишь сквозь слова.

Одного Илья не мог вспомнить: чем старик торговал. Он видел перевёрнутый ящик, но никак не мог увидеть, что на нём лежит. Каждый раз, когда Илья пытался разглядеть этот мелкий товар, взгляд его памяти — как объектив камеры — шёл дальше, и что-то совсем другое оказывалось в его поле зрения. Илья никак не мог вернуться обратно и посмотреть, что лежит на ящике.

Антон считал, что это и было главным.

В этом и было задание, ключ, путь туда и отсюда: увидеть, чем торговал старик.

— Концентрируйся только на этом, — советовал Антон. — Забудь всё остальное: пытайся увидеть, что на ящике. Попроси, чтобы тебе это приснилось.

Илья пытался и просил. Он ничего не видел, и старик никогда ему не снился. В путешествиях памяти предметы на ящике ускользали, и Илья возвращался в предметную реальность, где было лишь то, что видно. Скрытое оставалось скрытым, ожидая, пока Илья сможет его распознать.

Сейчас, в их быстрой лодке на Коппенаме Ривер, Илья смотрел на Дилли, которая, позабыв о нём, снова погрузилась в тихую голландскую речь Кассовского, и знал, что её появление для него так же важно, как и старик из Бронкса. Илья понимал — в груди, не через слова, — важно даже не то, что она появилась, а другое, что случилось тогда же. Что-то, что он не увидел, не заметил и потом никогда не сможет вспомнить.

Он просмотрел внутри себя их встречу на берегу, как она сидела верхом на перевёрнутой пироге, и вдруг понял, что там, рядом, было что-то ещё, что-то тёмное. Илья оглядел лодку в надежде это найти. Нет, в лодке были лишь люди да мелкая вода под решёткой на дне.

Илья знал, что Кассовский не прав: они ехали сюда не за Дилли. Они ехали, чтобы Илья увидел то тёмное рядом. А он это пропустил.

Он никогда не узнает, чем торговал старик.

Мальчик застонал во сне, и его отец с высохшим лицом, на котором не было ни жалости, ни ожиданий, заново намочил тряпку в убегавшей за бортом реке и положил сыну на лоб. Мальчик трудно дышал, и Илья подумал, что его нужно положить повыше, что-то подложить под него, но не знал, как объяснить это без слов. Он нашёл свёрнутый гамак под своей скамейкой и протянул индейцу, показав, что гамак нужно подложить под спину. Индеец смотрел мимо Ильи и, казалось, не видел его. Илья поглядел на гамак в своей протянутой руке, подумал и вернул его под скамейку.

Индеец не хотел ссориться с бородатым. Бородатый был оборотень, опиа , и ссориться с ним не имело смысла. Надо было делать вид, что его просто нет, и тогда беда не случится. Он сталкивался с опиа и раньше и помнил, что, когда сам был маленький — меньше, чем его умиравший рядом сын, — такой оборотень часто сидел у поваленного дерева посреди их посёлка по вечерам. Все мальчишки знали, что с опиа нельзя заговаривать и даже смотреть на него нельзя. Оборотень иногда играл сам с собой в камешки. Он был тихий и никому не мешал.