Олег Радзинский - Суринам

Девочка почувствовала взгляд Ильи и встретила его глаза. Казалось, у неё нет зрачков. Кассовский заметил, что она перестала слушать, и повернулся посмотреть, на что она отвлеклась. Он сказал Илье:

— Это Дилли, знакомьтесь. Дилли, dit is Ilya. Zeg: «Hello».

— Hello, — сказала Дилли. Она внимательно смотрела на Илью, вернее, куда-то мимо него. Потом Дилли что-то спросила Кассовского. Тот кивнул.

Дилли засмеялась и неожиданно, зачерпнув воду за бортом раскрытой ладонью, плеснула ею на Илью. Кассовский тоже рассмеялся. Отец больного мальчика, дремавший на корме рядом с сыном, поднял голову посмотреть, что случилось.

— А почему она с нами в лодке? — спросил Илья. — Зачем?

Кассовский перестал смеяться. Он удивлённо посмотрел на Илью.

— Что значит «зачем»? — сказал Кассовский. — Мы за ней сюда и ехали.

ТОТ год был его первый год в Нью-Йорке, первая осень после первого липкого нью-йоркского лета. Город стал остывать, и влажность постепенно осела в Гудзон, очистив воздух от капелек влаги, смешанных с запахами бензина и гниющего мусора. Город вымыло летними ливнями, и холодный канадский ветер, как всегда в конце августа, принёс прохладу и избавление. Можно было больше не включать кондиционер каждую ночь. Илья, впрочем, не включал его и раньше: у него не было кондиционера.

В тот день он заблудился в Бронксе. Он сел на поезд № 2 и не сошёл вовремя, на Манхэттене. Поезд пересёк Гарлем Ривер, и тут Илья понял, что он в неправильном месте: его река была Гудзон, и здесь она не текла.

Он вышел на Проспект Авеню и стал ждать поезда обратно. Он был единственный белый на перроне, но Илью это мало беспокоило: он жил в Нью-Йорке лишь несколько месяцев и пока плохо разбирался в тонкостях здешних расовых отношений. После тюрьмы он вообще мало чего боялся.

Поезд в нужную сторону не приходил, ни второй, ни пятый, и Илья решил найти такси.

Он тогда не знал, что такси не дежурят у станций метро в Южном Бронксе. Ему предстояло многое выучить о жизни в этом городе, который позже стал ему дорог, как никакой другой.

Был день, середина дня, но люди никуда не спешили. В Южном Бронксе вообще мало кто спешил. Чуть поодаль стояла группа чёрных подростков в широких штанах и ненужно тёплых куртках. Они оглядели Илью с интересом, но, посовещавшись, решили не связываться: он был белый и смотрел на них без страха. В Южном Бронксе в те годы это означало, что Илья или переодетый полицейский, или продавец наркотиков, который пришёл свести счёты с кем-то из местных. И то и другое могло окончиться стрельбой. На самом деле Илья просто искал такси.

Он не сразу заметил старика, вернее, вообще не заметил, пока тот не подошёл к нему совсем близко. Старик стоял рядом с лестницей, ведущей в метро, и продавал что-то ненужное.

Потом, всякий раз, когда Илья пытался вспомнить, что это было, он не мог. Он помнил, знал точно, что старик стоял там не просто так, а чем-то торговал, но никак не мог вспомнить чем. Через годы, когда он стал думать про старика, он вспомнил и ящик, на котором тот держал свой мелкий товар, но не мог, не умел вспомнить, что это было. Это оказалось единственным, что Илья не помнил из их встречи.

Старик был латинос, морщинистый и весёлый. Он подошёл к Илье и засмеялся. Затем старик быстро заговорил на рокочущем испанском. Иногда он смеялся и трогал Илью за рукав, как бы проверяя, действительно ли тот стоит там, где стоит. Илья там и стоял. Он надеялся, что скоро приедет такси.

Старик осознал, что Илья его не понимает.

Он заговорил медленнее, иногда тыкая в Илью пальцем. Илью старик не интересовал; он просто хотел оттуда уехать. Он спросил по-английски, знает ли старик, где можно найти машину. Старик обрадовался, что Илья с ним разговаривает, и снова зарокотал. Он часто произносил узкие слова с длинным «р».

Такси не было, и Илья решил спуститься в метро. Старик не пытался его задержать и какое-то время молча шёл рядом, иногда трогая Илью рукой. Не сойдя вниз и до половины, старик отстал, вдруг перестал быть там, где был. Илья не обратил на это внимание: он искал монеты и не мог найти.

Он забыл старика сразу, в ту же секунду и не вспоминал о нём до того разговора с Антоном. Прошло более трёх лет с сентябрьского дня в Южном Бронксе, и мир вокруг был другим, потому что другим стал Илья. Нью-Йорк не таил больше секретов, как в первые годы, и его жизнь перестала быть просмотром бесконечного фильма о загранице.

Он больше не был зрителем в этом месте: Илья уверенно жил в едином ритме со стуком колёс вагонов метро: быстрее, быстрее, быстрее.