Роберт Ирвин - Ложа чернокнижников

19 июня, понедельник

Спал плохо. Мне снова снился Джулиан и его полированное ружье.

Я подумал, что, может быть, забастовка в Институте экономики закончилась и библиотека снова работает. Не тут-то было. Вместо этого я потратил все утро, сидя на ступенях Института и слушая оратора, вещавшего об академических свободах. Кому интересны эти «академические свободы»? Единственные по-настоящему важные свободы — это свобода от устаревших норм морали, свобода путешествовать по астралу и свобода от старости и смерти. А вся эта политика — одна сплошная болтология. В настоящее время я, похоже, перехожу от одного скучного занятия к другому: от чтения скучного Форстера к скучным политикам из Института экономики и, уже скоро, к скучному свиданию с Мод. Ходить куда-либо с Мод — это все равно что тащить корову на рынок. Долго ли еще мне тянуть ее на веревке, прежде чем я смогу перепоручить ее Магистру? Участники сидячей забастовки поглядывали на меня с любопытством, и сначала я думал, что, может, они читают мои сатанинские мысли. Но потом я догадался, что их внимание привлекает моя прическа.

Вечером я встретил Мод у статуи Эроса. Мы пошли в кино на фильм под названием «Камелот». Фильм выбрала Мод. Ей посоветовала ее подружка Филлис. Хорошо уже то, что как только начался фильм, я был избавлен от необходимости говорить с Мод. В «Камелоте» было много средневековых песен о людях средних лет, о романтических увлечениях и о воспоминаниях о юношеской любви. Я глядел на экран довольно рассеянно. Часть времени я составлял свой личный список из десяти худших виденных мною фильмов: «Саквояжники», «Эти великолепные мужчины на своих летательных аппаратах», «Чудесная стена», «Женевьева», «Красная пустыня», «Фотоувеличение», «Соколиный глаз», «Сквозь время», все фильмы с Норманом Уиздомом и «Камелот».

Выходя из кинотеатра, Мод мурлыкала «Where Are the Simple Joys of Maidenhood?». Хотя ей действительно понравились песни, ее сбил с толку монтаж фильма, ход повествования то и дело прерывался ретроспективными кадрами, и она не поняла, что в самом начале Артур (Ричард Харрис) вспоминает, как еще молодым человеком повстречал Гиневеру (Ванесса Редгрейв). Думаю, что если человек не часто ходит в кино, с помощью всех этих штучек можно легко его запутать. Единственное критическое замечание самой Мод по поводу этой тягомотины свелось к тому, что «было маловато драк». С другой стороны, ей понравился Мордред — Дейвид Хеммингс с нервной ухмылкой. Я решил, что это оригинальное суждение Мод, но потом понял, что до нее просто не дошло, что по сценарию Хеммингс — «плохой парень». Просто Хеммингс показался ей симпатичным. Думаю, Мод не способна представить какого-нибудь симпатягу, да еще с красивой шевелюрой, в качестве потенциального злодея. Мне пришлось сделать вывод за нее. Мод не может обобщить и четко сформулировать свое мнение, она вообще не привыкла критически анализировать фильм, книгу или что-нибудь еще.

Салли бы стошнило от такого фильма — и это несмотря на то, что она с ума сходит по королю Артуру и рыцарям Круглого стола. Для Салли значение Артура определяется тем, что Гластонбэри — это сердце мистической традиции на Западе, и тем, что поиски Святого Грааля — это что-то вроде внутреннего созидания, в процессе которого человек ищет свою «внутреннюю самость». Салли смотрит на предание о короле Артуре как на что-то, что повторяется в наши дни. Президент Кеннеди для нее был реинкарнацией короля Артура, а Жаклин Кеннеди — Гиневеры, и вместе они правили американским Камелотом. Кеннеди — это «Rex Quondam et Futurus», то есть «Царь бывший и будущий», убитый Мордредом, и он вернется, когда мир, охваченный кризисом, будет нуждаться в нем больше всего. Фантазия Салли о втором пришествии короля Артура всегда казалась мне бессмыслицей хотя бы потому, что Джеки, которая связалась с Онассисом, совсем не похожа на Гиневеру, которая ушла в монастырь. Кстати, и история Кеннеди на мюзикл мало похожа.

Я проводил Мод до дома и на ступеньках был вознагражден слюнявым поцелуем. Предвидя, что ее ожидает, я ее пожалел.

20 июня, вторник

Еще одно утро и день на детской площадке. Кто бы мог подумать, что социологическое наблюдение может обладать таким тонким шармом, что может стать любимым занятием подлинного эстета? Однако это так. Пить — это приятно, так можно забыть о взрослых горестях, и как здорово, когда можно перемахнуть через заборы, которые взрослые понастроили для своей защиты. Детские слезы — эти жемчужины, усеявшие их пухлые маленькие щечки, — способны смягчить даже самое черствое сердце! Их смех смеется над вселенской усталостью. Взгляд стороннего наблюдателя ласкает мягкую, бархатистую детскую кожу, их доверчивые глаза с длинными ресницами, их пухлые ручки и ножки — и сердце наблюдателя тает, ему хочется слиться с их маленьким мирам, таким трогательным в своих маленьких заботах. Их нежное дыхание очищает его. Дети мудры своей невинностью. Они знают, даже не зная, что знают это, что розу можно сорвать только с колючего куста. А радость можно обрести, только преодолев боль. Вкус детского пота незатейлив, но изыскан в своей простоте. Есть что-то особенно пронзительное в том, когда человек умирает молодым… и какое-то острое наслаждение в том, чтобы, скопив во рту прозрачную влагу детства, плюнуть в темные, нависшие над головой тучи.