Роберт Ирвин - Ложа чернокнижников

Последний абзац — довольно странный. Он как-то сам собой, медленно и тягуче, вышел из-под моей шариковой ручки. Это вовсе не то, о чем я думал тогда ночью на лужайке. Скорее это похоже на автоматическое письмо. Надо быть начеку, чтобы снова не удариться в этот витиеватый стиль.

Какой такой витиеватый стиль? К черту стиль! Да здравствует шоу чудиков! Существует такой тип прозы, и это легко себе представить, чьи медленные каденции подходят и для исследования таких диковин, как малопонятные погребальные обряды древней Англии, и для мрачных отступлений, сопровождающих такие исследования. Точно так же нет никаких сомнений, что извращенные забавы, которым предавался Тиберий с эфебами, лучше всего описывать языком, вуалирующим непристойность ироническим перифразом. Долгие плавно затухающие аккорды лучше всего передадут агонию жертв императорского любострастия, равно как и упокоение самого императора. Ибо это стиль, чей привкус формализованных намеков способствует разврату, повествуя о пороке с изяществом и не нарушая приличий. Его словно высеченные из мрамора фразы надежно защищены от любой критики. Любители утонченного письма, соблазненные языковой изощренностью, возможно, встретят овацией навеянные опиумом фантазии о детской проституции в лондонских трущобах или философские рассуждения о природе адюльтера, практиковавшегося александрийскими гуляками-космополитами. Барочные пассажи с их выверенными антитезами дополняются внутренними отзвуками, симметриями и параллелями. Так смерть может превратиться в игру слов, а преступление — служить поводом для маскарада. Хитроумные двусмысленности намекают на совращение невинности или на осквернение могил, вместе с тем отрицая, что речь идет о чем-то серьезном. Слова как снег, падающий на бесплодную землю, лишенный нравственного содержания. Пунктуация подобна дыханию, и в таком отрывке вы можете уловить дыхание самого Дьявола.

Ну вот, опять! Моя рука издевается надо мной и пишет все, что ей вздумается. Но теперь против ее воли я принуждаю ее нацарапать строчку: «Если твоя правая рука искушает тебя, отруби ее». Устрашившись библейской кары, моя рука снова послушно пишет то, что хочу я.

Нет. Прошлой ночью я не думал о Дикой Орде с Востока и не слышал дыхания Дьявола. Разделавшись с бредом, который нес Джулиан, я стал думать о звонке отца и о своей умирающей матери. Ночью покинуть этот глухой уголок было невозможно. Кроме всего прочего, я был слишком пьян. Завтра уже воскресенье. Предпринять путешествие из глуши херефордширских лесов в Кембридж на общественном транспорте в воскресное утро будет крайне утомительно, если вообще возможно. Чтобы быть до конца честным, я должен признаться, что и сама мысль — сидеть с умирающей ворчливой старой женщиной — показалась мне совсем не привлекательной. К тому же у меня были основания кое в чем сомневаться. Папа рассердился, что в эти выходные я не приехал, как обещал, и он мог выдумать этот кризис, чтобы я все-таки приехал. Он пытался потребовать с меня мою долю участия. Если я уступлю в первый раз, за первой проверкой последуют все новые. Моя мать была эмоциональной препоной, а на пути чародея препон быть не должно. Больше всего я нуждался в том, чтобы привыкнуть подчиняться своим истинным желаниям.

Поразмыслив над этим, я вдруг понял, что Фелтон сказал бы мне в точности то же самое, но теперь ему незачем это было делать, потому что в голове у меня словно сидел свой собственный Фелтон. Мысли о смерти, о том, что мне придется трястись до Кембриджа на автобусе, не говоря уже о Фелтоне, который никак не выходил у меня из головы, окончательно нарушили мое возвышенно озаренное состояние. Оно исчезло без следа, и я вернулся в дом.

Я нашел их в курительной комнате. Фелтон листал дневник Джулиана совсем так же, как мой. В нем было что-то насчет недавней попытки Джулиана избежать надзора дворецкого Данна. Это должно было быть интересно. Поэтому я вытянулся в шезлонге, сгорая от нетерпения услышать отрывки из дневника Джулиана вместо сказки на ночь. К сожалению, я тотчас же уснул. Понятия не имею, как в конце концов я очутился в своей спальне.

4 июня, воскресенье

Меня разбудили доносившиеся с лужайки крики павлинов. Все это великолепно, но теперь до меня дошло, что Мэддиском-холл это нечто вроде лечебницы для душевнобольных с единственным пациентом — Джулианом. Само собой, завтрак не подавали, пока не прошла служба, посвященная Айвассу. Поэтому я валялся в постели, заполняя дневник и обдумывая сказанное вчера. В какой-то степени Джулиан был прав, когда он говорил о сегодняшней поп-музыке, хотя сказать, что в ней поется «только о совокуплениях и больше ни о чем» — это уж чересчур. Но песни в подавляющем большинстве действительно о любви и едва ли о чем-то другом, кроме любви. В общем и целом, канон поп-песни представляет собой эдакую энциклопедию современной любви: одиночество без любви, любовь с первого взгляда, заигрывания, робость, первое свидание и первый поцелуй — все вплоть до разрыва, попыток помириться и, наконец, воспоминаний о потерянной любви много лет спустя. Запоминающиеся слова и ритмы поп-музыки учат нас, как вести себя в период ухаживания, что говорить и чувствовать. Стихи комментируют наши сердечные порывы.