Роберт Ирвин - Ложа чернокнижников

Однако, в отличие от Джулиана, я на самом деле ничему этому не поверил. Это просто пьяные фантазии. В своей затуманенной голове я совершал излюбленный полет своей фантазии, путешествие в страну мертвых, и мысленно прокручивал весьма своеобразный криминальный роман, в котором детектив-рассказчик обнаруживает, что он сам и есть жертва преступления и что он уже мертв. Мне просто нравится забавляться такими крезанутыми идейками — так же как время от времени представлять, будто я съезжаю по перилам, утыканным бритвенными лезвиями. На самом деле никакой опасности, что у нас с Джулианом будет folie a deux. [7] Безумие на двоих (фр.). Заклинания из «Книги мертвых» и других древнеегипетских папирусов играют важную роль в созиданиях Ложи, и многие наши медитативные фантазии подразумевают встречу с богами потустороннего мира, но все это исключительно фантазии. Анубис и Озирис объективно не существуют. Это внешние воплощения внутренней работы психики чародея.

Это не означает, что воплощенные фантазии не могут внушать страх. Могут. Если я позволяю себе подумать о том, как лежал в одной постели с мертвым телом Тбуби, к моему горлу подступает тошнота и я снова слышу ее вопль и чувствую зловонное дыхание. Я обнимаю плоть, которая не выдерживает моих объятий.

Рвущаяся, свисающая лоскутами кожа Тбуби становится мертвенно-бледной, а любовные вздохи превращаются в предсмертные судороги. (Я воображаю, что Салли будет такой же в последние минуты своей жизни, и в этом-то весь и ужас.) А оттого что Тбуби — это всего лишь порождение моего сознания, мне делается еще хуже. А еще хуже то, что Фелтон точно знает, как избавить меня от подобных вещей. Я боюсь власти Фелтона, и поэтому меня не удивляет то, что Джулиан боится Фелтона не меньше моего. Но меня поразило, что Джулиан боится меня еще больше, чем Фелтона. Это обнаружилось в странном всплеске агрессивности под конец ужина.

После супа атмосфера немного успокоилась, и Джулиану, похоже, уже не нужно было сопровождать ритуальными проклятиями последовавшие блюда. Однако он много пил, и я от него не отставал ни на шаг, причем намеренно. Довольно долго беседа за столом шла о таких вещах, как оперный сезон в Глиндебурне. (Я в ней не участвовал, довольствуясь своими фантазиями, в которых я представлял себя мертвым детективом.) Но затем Гренвилль некстати сморозил, что музыкальный критик газеты «Таймс» Уильям Манн сравнил «Сержанта Пеппера» с симфониями Бетховена. Тогда Фелтон презрительно фыркнул что-то насчет того, что поп-музыку вообще невозможно воспринимать всерьез, особенно сочиняемую группой, которая даже не может правильно написать собственное название, и тут вдруг Джулиан вспомнил о своей недавней оплошности, когда он перепутал битников и хиппи.

— Хиппи! Что за дурацкое название! Это те — волосатые, как девки? Да, возможно, я имел в виду именно хиппи, и все же буду весьма признателен, если вы объясните мне разницу между хипарем и битником, а заодно и то, что в них хорошего, и уж поскольку вы сам из них, то объясните, зачем вам нужно разгуливать с длинными, как у девицы, волосами.

Я аж дернулся, вдруг сообразив, что последние замечания Джулиана предназначены не Гренвиллю, а мне. Гренвилль накрыл мою руку своей ладонью. Полагаю, это был знак, что мне не следует отвечать, но Джулиан не отставал.

— Я так понимаю, что ваши локоны до плеч — это знак того, что вы поддерживаете идеал бездельника-хиппи.

Я так здорово напился и пребывал в таком благодушном настроении (в роли только что придуманного детектива-покойника), что даже не сразу понял, что Джулиан пытается меня оскорбить. Я даже подумал, что он — что-то вроде социолога-любителя, который намерен провести серьезный опрос.

— Насколько мне известно, словечко «хиппи» относится к неким изгоям, которые противопоставляют себя ценностям истэблишмента. Я же пишу диссертацию по социологии и собираюсь заняться преподавательской деятельностью. Я живу в Хораполло-хаусе в комфортабельных условиях, и я не выставляю политических требований. Поэтому было бы не совсем справедливо навешивать на меня ярлык хиппи.

До меня смутно доносился звучавший где-то в доме звонок.

— Рад это слышать, — сказал Джулиан (хотя вид у него при этом был отнюдь не радостный). — Мне кажется, что хиппи — это что-то вроде белых негров. Они с распростертыми объятиями приняли негритянские ценности: их там-тамы и банджо и их распущенную мораль. В песнях, порожденных этой средой, поется только о совокуплении и больше ни о чем. Хиппи — это никому не нужные британские белые негры. Это неблагодарные, немытые, накачанные наркотиками и вечно слоняющиеся без дела дети нового века…