Борис Пугачев - Зеркало для слепого

— Милостивый государь, вы знаете, что это-с? — и, не дождавшись ответа, пояснил: — Неразорвавшаяся кассетная бомба-с. Такое несуразное дело-с. Сбросили, подлецы, кассетную бомбу. Недоумки. Вероятно, решили, что… Впрочем, не важно. Надо собрать эту пакость.

Иранец знаками подозвал Салима.

— Бобо говорит, что беда из-за нашего приезда произошла, — подойдя, сообщил Салим. — Слава Аллаху, тут давно никто не живет. Что это у вас? Бомба…

Иранец отдал ему свою находку и попросил:

— Салим-джон, извольте посмотреть, нет ли еще.

Салим принялся изучать местность, а Иранец направился к старикам. Остановившись на почтительном расстоянии от них, он заговорил по-таджикски. Потом достал бумажник и вручил каждому по пачке купюр. Старик, который провожал их на кладбище, подержал деньги в морщинистой руке и попытался вернуть их Иранцу. Родик увидел, что это были доллары, причем сверху лежала стодолларовая купюра. Иранец почтительно отступил, приложив левую руку к груди, а потом с несвойственной для него жестикуляцией начал что-то объяснять старику. Тот, опустив руку с деньгами, ткнул палкой в разбитый гранат, развернулся и медленно зашагал прочь. Второй старик остался на месте… Родику тоже захотелось что-то дать этим несчастным, которых зима вскоре отрежет от всего мира снежными заносами и селями. Он подозвал Салима и спросил:

— Какой-нибудь еды в автобусе нет?

— Есть ящик или два тушенки и вчерашняя кулча [84] Кулча ( тадж .) — лепешка. .

— Давай отдадим ящик тушенки? Скоро зима, а у них ничего нет. Даже домашнего скота не видно.

— Сейчас принесу, муаллим.

Родик, не зная, что еще предпринять, подошел к старику и поинтересовался:

— Бободжон, много жителей в кишлаке?

— Очень мало осталось, — ответил старик. — Молодых вообще нет. Все ушли.

Родик хотел узнать, как они достают муку и сахар, но тут появился Салим с картонным ящиком в руках. Родик открыл его и вынул банку китайской тушенки.

— Не лучший продукт. Однако за неимением… Консервы — это не свежее мясо, но есть можно, — заметил он вслух и, помещая банку на место, обратился к старику: — Примите от нас этот подарок. Он от души.

Дар был принят с подобающей вежливостью.

В это время к ним подошла пожилая женщина. В одной руке она держала холщовый мешочек, а в другой — банку с чем-то, похожим на мед. Старик взял у нее мешочек и протянул Родику. Родик приоткрыл его и, увидев миндаль, сказал: «Рахмат, бободжон». Банку старик вручил Иранцу. Тот как-то особенно бережно прижал ее к белоснежному костюму и долго благодарил.

Салим нашел еще какие-то фрагменты бомбы и, сняв с куста лоскут материи, сложил на него находки. Иранец, перебрав их, уточнил у Салима:

— Это все?

— Не знаю. Может, в кустах что-то есть.

— Уничтожить надо-с, голубчик.

— Нечем. Ни взрывчатки, ни фанат. Давайте возьмем с собой. Они так просто не взрываются.

— Можно-с. Не такого рода штуковины-с… Пора прощаться. Нас дасторхон ждет.

Салим соорудил из ткани узелок и пошел к автобусу. Родик, наскоро попрощавшись со стариками, последовал за ним.

В автобусе Салим положил взрывоопасный узелок между патронными ящиками и устроился рядом на сиденье. Родик, не знакомый с конструкцией таких бомб, забеспокоился. Однако промолчал, стесняясь высказать некомпетентность и уронить авторитет. Он только устроился на своем прежнем месте так, чтобы не видеть, как этот устрашающий предмет будет подпрыгивать на многочисленных ухабах и рытвинах, которыми изобиловал их путь.

Подошли остальные и, потоптавшись у дверей, тоже загрузились в автобус.

Последним появился Иранец. Он угрюмо устроился в дальнем конце салона. Вид его не располагал к общению. Родик, хотя и желал обсудить очередное происшествие, но подумал и решил этого не делать, а, чтобы как-то отвлечься, открыл подаренный мешочек с миндалем и предложил присутствующим. Все принялись лузгать миндаль, изредка перебрасываясь малозначимыми фразами. Автобус неимоверно раскачивало. В какой-то момент Родик обернулся и обнаружил, что узелок со смертоносным грузом подкатился к нему, а в следующий момент опять потерял его из виду. Родик переместился и сосредоточил на нем внимание. От этого он вдруг начал испытывать странное возбуждение. Он как будто очнулся после тяжелого сна. Возможно, прежде он находился в состоянии, близком к шоковому, или это был страх. Его недавние размышления о собственном бытии приобрели вполне законченные формы. Их можно было свести к одному слову: «Бежать». Все остальное являлось вариациями ответа на вопрос: «Как?»