Борис Пугачев - Зеркало для слепого

Родик побрился, почистил зубы и, чтобы окончательно прийти в себя, решил умыться по пояс. Под ледяной струей в висках заломило, но, растеревшись полотенцем, Родик почувствовал себя бодро. С тела как бы спала кора. Не одеваясь и прикрыв себя только полотенцем, он подошел к Салиму и поблагодарил.

— Пойдемте в помещение. Здесь прохладно и небезопасно, — предложил Салим. — Накиньте мой чапан.

— Спасибо, не надо. Что, еще воюют?

— Вы разве ночью не слышали выстрелы?

— Слышал, но мне объяснили, что это баловство.

— Бывает, но чаще засады. В горах много вовчиков. Ночью они приходят. Людей убивают. Да и наши друг на друга наскакивают. Недавно два наших отряда поругались. Несколько человек погибли. Узбеков тут постреляли. Сейчас утро, спокойно. Все после ночи спят. А ко дню напьются и палят. Недавно старика шальная пуля нашла. Кто стрелял — не узнали, но точно наши. Да и утром снайпер может не спать. Пойдемте.

— А как же сам ночью гуляешь?

— То я. Знаю, как и где. Автомат у меня.

— Герой… С девушкой целуешься с автоматом на плече? Много раз в человека стрелял?

— Ну-у-у. Я все время рядом с амакджоном [67] Амакджон ( тадж .) — дядюшка. , но если надо, буду стрелять. За Абдулло Рахимовича я жизнь могу отдать. Он мне как отец.

— Лучше ни того ни другого не делать. Убить человека— великий грех. У тебя жизнь только начинается. Плохо начинать жизнь с греха. За своих близких, конечно, необходимо заступаться, да и других слабых защищать, но по-другому.

— А если этот убил мою маму, апа [68] Апа ( тадж .) — старшая сестра. и бобо [69] Бобо ( тадж .) — дедушка. ?

— Прощать нельзя, но и наказывать надо осторожно. На то суд есть.

— Где этот суд?

— Есть высший суд, и карает он страшнее, чем простым лишением жизни. Ты же, наверное, Коран читал?

— Нет, но много слышал. Вовчики по Корану всех убивали.

— Это не так. Коран, наоборот, убивать запрещает. Да и слово «убить» там в другом смысле употребляется. Найди Коран и читай, когда свободное время есть. Понемногу, вместе с друзьями, старших спрашивай, если что-то не понятно. Человек отличается от животного тем, что живет не только ради пищи, а в основном для духовного. Любовь, дружба, родственные чувства, созерцание… Самое большое наказание — лишить его всего этого. Превратить его в зверя, в шайтана. Обречь на муки духовные. Тогда для него смерть становится избавлением, которое ему не дается. Наоборот, Аллах толкает его на повторение злодеяний. В результате муки становятся нестерпимыми, и человек перестает быть человеком. Вот это наказание…

— Я буду думать об этом, муаллим. Коран я найду.

— Думай, думай. Ты умный и активный юноша. У тебя столько хорошего впереди. Автомат — не самый необходимый предмет, хотя каждому мужчине нравится. Обрати внимание на то, что мудрецы с автоматами не ходят. Их оружие — мозг и знания.

— Хайр. Я буду думать.

За разговором они дошли до приемной. Родик, считая, что замучил подростка нравоучениями, попросил:

— Абдулло Рахимович проснется — позови меня, пожалуйста. Я буду у себя в комнате.

— Хоп, Родион Иванович.

В комнате Родик, взяв гроздь винограда, лег на кровать и задумался: «За сутки я узнал очень много нового. Республика живет не той относительно спокойной жизнью, которую я видел в Душанбе. Всего в нескольких часах езды от столицы фактически продолжается война. Гражданская война. Кто-то напуган, кто-то озлоблен. И это таджики, миролюбивый народ. Терпеливый народ. Еще недавно представить себе, что кишлачный колхозник будет угрожать автоматом, хамить, а школьник — думать о мести и убийстве, было невозможно. Виденное плохо укладывается в голове. Что дальше? Неужели мой вчерашний собеседник прав? Придет тоталитаризм, а низкий уровень образования и культуры толкнут этот тоталитаризм в феодализм. Детям учиться уже негде, автомат— основной предмет. Еще немного — и безграмотность вернется, появятся муллы, искажающие ислам. Будет второй Афганистан или еще хуже…»

Размышления Родика прервал Салим, заглянувший без стука и сообщивший:

— Родион Иванович, амак приглашает к себе.

— Скажи, что сейчас буду, — отозвался Родик и подумал: «Абдулло Рахимович тоже байские замашки приобрел. Как пафостно вчера говорил. А как раболепски его слушали? Да и я общему настрою поддался. Чуть ли не льстивые речи произносил. А ведь он, по сути, как был начальником автохозяйства, так им и остался. Ни опыта руководства областью, ни образования, ни знаний… Только в мутное время окунулся и оказался в нужном месте. Вернее, в нужной семье. Рано или поздно, если все так продолжится, он будет определять судьбу страны…» Родик вдруг вспомнил, как Абдулло Рахимович, увидев у него дома в Москве ракушки, удивленно спросил: «Из чего это делают?» Узнав, что это, как выразился Родик, домики моллюсков, живущих в море, поразился и долго в восхищении цокал языком. С таким уровнем развития не трудно впасть в феодализм… «Если байство захлестнет его и ему подобных, то слова моего вчерашнего собеседника окажутся пророческими. А байство в нем цветет. Раньше сам пришел бы. Пожелал бы доброго утра. Хотя, может, я напрасно фантазирую. Просто человек очень занят…»