Стэн Барстоу - Рассказ о брате

— Итак, мне представляется, — приступил я, — что во всяком семинаре, подобном нашему, неизбежно брожение противоречий. Ведь в отличие от прочих дисциплин, тут мы сталкиваемся с тем, что труд литератора членится на множество составных, имеет самые различные уровни мотивации и реального воплощения. Попросите футбольного болельщика средней осведомленности назвать шестерку лучших игроков сезона, и в его список войдут едва ли не те же, кто числится в списке спортивных комментаторов — знатоков. Список его совпадет и со списком болельщика — интеллигента, например. Для них критерий, кто лучший, — единый. Лучший — тот, чья игра доставляет наибольшее удовольствие. Но поинтересуйтесь у рядового читателя, что он читает, и вряд ли услышите в ответ — Марселя Пруста. Или стихи. Нет. Читает он Гаролда Робинсона какого‑нибудь. Тут единодушия во мнениях искать не приходится. Его нет. Жизнь книг с исполинскими тиражами зачастую скоротечна. А книги, которые и через полвека не перестанут читать — читать ради удовольствия, ради эстетического наслаждения, ради картины сегодняшней жизни, которую они рисуют, — эти книги выходят тиражом весьма скромным и приносят автору мизерные доходы. Это одинаково справедливо и для музыки. И конечно, для живописи. Ван Гог при жизни не продал ни единого полотна. Существовал на подачки брата Тео. Имя Тео сохранилось сегодня лишь благодаря родству с художником, но тогда он считался гордостью семьи. «И чего ты, Винсент, никак не остепенишься? Зарабатывал бы на жизнь приличным ремеслом, как твой брат Тео». — Тут раздались смешки. — Короче, я хочу сказать: обучать человека писать хорошо несинонимично науке, как загребать сочинительством деньги. Хотя верно и то, что для некоторых тут проблемы не возникает. Им довольно выяснить вершину, которой им дано достигнуть, и рынок, на котором есть шансы котироваться. Таким образом, на одном уровне писательство — товар, на другом — искусство, оттого‑то так мудрено обучать ему в отличие от математики, например, физики или там шитья да плотничанья. Наверное, мне следовало высказаться еще на первом нашем занятии, но я боялся затемнить предмет нашего курса. Да и хотелось сначала познакомиться с вами, узнать немножко о вас из ваших произведений. Но вопрос теребил мне душу, я так и сяк его крутил и вот сегодня решил наконец все выложить. Нечто вроде промежуточного подведения итогов. А заодно, возможно, тема для дискуссии?

Умолкнув, я оглядел слушателей. Их ряды из‑за непогоды поредели, едва набралось человек пятнадцать. Может, стоило повременить, подумал я, изложить свое кредо более полной аудитории?

Во втором ряду поднялась рука — Джек Атертон, парень с бородкой, в теплой куртке. Я кивнул ему.

— Может, вы в эффективности курса сомневаетесь? В его ценности? Могу заверить, что лично мне наши занятия здорово помогают. — Зашуршал согласный шепот остальных. — Сейчас я больше смыслю в том, что делаю, понимаю, что нуждается в доработке и как дорабатывать.

Забеспокоилась миссис Бразертон, аккуратненькая, лет слегка за пятьдесят, в твидовом пальтишке. На щеках у нее зажглись красные пятна. Она полуобернулась к другим и заговорила серьезно, немножко сбивчиво — как человек, не уверенный, стоит ли ему вообще брать слово, но и промолчать нет сил — наболело.

— Не знаю, как другие слушатели, есть ли у них личные контакты с мистером Тейлором, но мне он подсказал очень действенные приемы. Я, конечно, не причисляю свои рассказики к настоящей большой литературе, но теперь все‑таки показываю их редакторам увереннее. И знаете, с начала наших занятий у меня взяли уже три вещицы, а некоторые редакторы просят еще. — Она покивала, откинулась на спинку стула, смущенно мне улыбнулась и уткнулась взглядом в свои руки.

— Мне требуется одно, — вступила Юнис Кэдби, говоря на свой обычный манер — чуть врастяжечку, — пусть мне подскажут, объяснят, как события моей жизни, мои чувства и наблюдения отображать подоходчивее. Чтоб получалось искренне. Хотя, естественно, публиковаться мне ужас как охота, но можно и потерпеть, пока не дозрею. Но я, безусловно, чувствую себя уже на ближних подступах. Не то что четыре — пять месяцев назад.

Выступающих больше не сыскалось, зато все стали переговариваться между собой, и я заговорил громче:

— Что ж, благодарю всех за вотум доверия. Кто желает задать тему для общей дискуссии?

— Нормы, — предложил Лейзенби. — Вот стоящая тема. В мире не осталось больше норм. Перо — оружие могучее, недопустимо употреблять его во зло. — Раньше Лейзенби служил в банке управляющим, теперь на пенсии. Лет шестидесяти, гладкие, точно облизанные седые волосы, лицо ржаво — красное, в сеточке сосудиков. Стиль одежды — старомодный, скучный и опрятный, похоже одевается мой отец.