Стэн Барстоу - Рассказ о брате

«Газетт» — наш городской еженедельник.

— Печатается по четвергам, вечером, — сказал я Бонни. — Стащил ты у них сенсацию.

— Такая уж невезуха! Пусти ты этих двоих, к тебе слетелись бы все коршуны из центральных. Завтра же. Хотя, — прибавил он чуть спустя, — они так и так налетят того и гляди.

— Слушай, а может, действительно воспользоваться тебе возможностью и изложить свой вариант?

— Какой еще вариант? Я себя вел препогано. Чего тут вертеть?

— В таком духе высказываний хватает.

— Ну! А как же!

— Хоть, например, та щебетунья из «Санди глоб».

— «Бонни Тейлор, каким я его знаю», — передразнил Бонни. — «Бонни — личность глубоко раздвоенная…»

Эйлина внесла пудинг. Первая ложка пудинга опалила мне рот, я, хватая ртом воздух, потянулся за вином.

— Гордон, ну можно ль так торопиться! — попеняла Эйлина.

— Да я ж опаздываю!

— Уходишь, что ль? — удивился Бонни.

— Надо. Вечерние курсы. Меня ждут двадцать два слушателя.

— И чему обучаешь?

— Уговорили меня вести курсы для начинающих писателей.

— А сам? Пишешь?

— Иногда. Стихи.

— И сразу вырос в крупного знатока теории?

— А что, все твои тренеры вышли из звезд футбола?

Я отнес посуду на кухню и минутку побыл наедине с Эйлиной.

— Прости. Неловко, конечно, выходит. Управишься тут одна?

— Конечно. Телевизор выручит. Заштопает прорехи разговора.

— Понимаешь, неловко подводить.

— Да что ты! Иди. Но ты не поздно, а?

— Само собой. Постараюсь вырваться пораньше.

Я подошел со спины приласкать ее.

— Иди — иди, а то опоздаешь. Я никуда не денусь, — она с довольной улыбкой, так мне знакомой, обернулась, потом оттолкнула меня легонько и склонилась над раковиной.

В дверях возник Бонни.

— Эйлина, давай помогу с горшками‑то.

— Да ну! Какие там горшки! Две тарелки. И посуду мы не вытираем, ставим сохнуть.

— Иди, иди, валяйся! — сказал я. — Откупорь еще бутылочку, если охота. Я б и сам не выполз в такую непогодь, кабы не обещал. И между прочим, — повернулся я к Эйлине, — будут еще звонить или придет кто искать Бонни, наша версия такова: да, был. Но уже уехал.

Занятия курсов проходили в пригороде, в викторианском особняке, который органы народного образования приобрели под Методический центр и курсы для взрослых. Писательскую группу создали по просьбе многочисленных желающих. Уговорил меня консультант по английскому, ирландец по фамилии Нунэн. Чуть не всю зиму я подыскивал писателя — профессионала или хотя бы полупрофессионала, который взялся бы взамен меня руководить семинаром с будущей осени. Придал бы семинару необходимый уклон в практику. Я очень даже понимал, что чересчур даю крен в сторону литературной критики, тогда как слушатели в подавляющей массе жаждут одного — пусть им покажут, как усовершенствовать собственные сочинения, «потолок» у каждого свой, и дадут дельный совет, куда пристроить сочинения. Некоторые, кстати, уже публиковались, и не раз. А кто я такой — у меня издано‑то всего три — четыре стишка в невидных сборниках, — что прихожу проповедовать им законы мастерства? Все мои сетования Нунэн отмел.

— У них у всех одно, — втолковывал он, — охота поразглагольствовать о своих писаниях. Мы им предоставляем эту возможность. Да и к тому же три четверти из них — чокнутые.

Не удержавшись, я расхохотался; грубоватое бесцеремонное нунэновское словцо угодило в самое яблочко. На наших курсах — и, как мне думается, и на других писательских семинарах — в самом деле присутствовал определенный налет «чокнутости». И в метафорическом смысле — в творчестве: когда сложные и частенько неприглядные события реальности подменялись приторными сказочками; и в прямом житейском смысле. Например, как я подозревал, одна моя очкастенькая простоватенькая толстушка — явно чокнутая. Наружностью своей девушка пренебрегала, зато стихи, которые поставляла мне на рецензию, ошеломляли замысловатыми откровенными эротическими образами. Сегодня я должен был возвратить ей очередные. Хотя я посмеялся над ними, дал почитать Эйлине, и та в свой черед тоже позабавилась, но на свой лад поэма являла весьма красноречивую иллюстрацию климата любви семидесятых годов; желание без нежности, крушение любви поклонения под натиском готовно утоляемого желания. Юнис — толстушку эту я всегда видел в брюках, а сегодня, невзирая на морозец, она нарядилась в дымчато — серые нейлоновые чулки, и обрисовались неожиданно красивые ножки: закинув ногу на ногу, девушка устроилась так, что пропустить их мимо глаз было невозможно: в первом ряду. Обладательница ножек предвкушающе распахнула блокнот и нацелила ручку, горя рвением немедля занести в него самую малую крупицу истины, кою я изреку. Мое убеждение, будто герои ее стихов всего лишь плод воспаленной фантазии, пошатнулось. Кто знает, может, и ей выпадали минуты? Ножка за ножку, ножка вниз.