Стэн Барстоу - Рассказ о брате

— Что, неужели что‑то проскользнуло? — Я забрал папку у Люси и бегло просмотрел пару работ.

— Нет пока. Им такие опыты еще в диковинку. Но чем упорнее мы станем пробивать их смущение и чем раскованнее они начнут писать, тем серьезнее осложнится проблема. Как поступить, например, если школьник возьмет да раскроет нам, что живет на свете мальчик, который ненавидит отца? Или девочка поделится, что потеряла невинность в четырнадцать лет с тремя парнями в ночь Гая Фокса? Как поступим, когда нам выдадут первый откровенный — без прикрас — портрет кого‑то из нас? Где границы вольности в свободном самовыражении?

— Но надо же довести до их сознания, что нельзя ограничивать учение рамками учебной программы.

— Тогда возникает необходимость отредактировать заново и свои роли.

— Почему же ты не выдвинула эти свои соображения на заседании? Когда мы обсуждали идею?

— Не продумала все до конца. Нет, ты не думай, я не против. Просто заостряю внимание. Только время покажет, кто прав. — Взглянув на часы, она обернулась через плечо. — Кофе хочешь?

— Можно. Сахара один кусок.

Пока мы беседовали в сторонке, на нас не покушались. Стоило Люси отойти, как ко мне тотчас устремился Пайкок, помешивая в чашке буровато — коричневую жидкость.

— Привет, Гордон.

— Привет, Джон.

— Ну как выходные? Приятно провели?

— Где уж там приятно! — До Пайкока новости явно еще не долетели. Он слушал, подняв брови, восклицая: «Вот как!», «Боже мой!», «Надо же!». В разгар повествования вернулась Люси.

— А ты, Люси, знала?

— Нет. — Я в общих чертах повторил главное. Когда я кончил, она заметила: — Так вот о чем ты задумался? О внезапной смерти.

— Что‑то многовато их последнее время, — заключил я.

— Слушайте, а ведь я знаю эту женщину! — воскликнула Люси. — Если это та, о ком я думаю. Мы в школе вместе учились.

— Так вы, Люси, выходит, местная? — удивился Пайкок. Рядом с огромным Пайкоком Люси смотрелась совсем лилипуткой. Она подняла на него глаза, живые, блестящие, очки ее даже красили.

— Конечно! Я считала, вы знаете. Мы здесь обосновались чуть ли не во времена Ноева ковчега, как говорится. Еще, может, скажете, что про ириски Тиллотсона слыхом не слыхивали? Самые знаменитые на севере Англии? Представляете, — рассыпалась она смешком, меня потчевали конфетками как вкуснейшим лакомством — где б вы думали?.. — в Девоне!

— И теперь их продают? — заинтересовался Пайкок.

— Да. Но теперь ириски лишь один из видов продукции кондитерского комбината. Мой дед все распродал, сломавшись под тяжестью проблемы капиталовложений. После дедовой смерти отец получил долю, но недальновидные операции — одна — вторая — и конец. Так что и не мечтайте, Джон, дать со мной деру от Моники. Не выйдет. Мне нужно зарабатывать на корочку хлеба.

— Что‑то вы мне никак не рисуетесь бездельницей, живущей на прибыли с конфеток.

— Ну это, конечно, нет. Но мелочишка от таких доходов очень бы даже пригодилась в моей самостоятельной жизни.

— Какой была миссис Нортон в пору твоего знакомства с ней? — спросил я.

— А какая сейчас? Ну‑ка опиши.

— Худая, с желтовато — бледной кожей, темноволосая, темные большие отрешенные глаза.

— А зовут как?

— Даже не слыхал никогда.

— Кажется мне, что это Кэтрин Хетерингтон. Мы вместе учились. В платной школе для отпрысков из зажиточных семей с претензией на аристократизм. Обучение там сводилось в основном к зубрежке. Многие девочки шли туда из‑за того, что не сумели сдать экзамен для одиннадцатилетних и получить бесплатное место в средней школе. Кэтрин держалась нелюдимо, не вступала ни в какие компании. Хотя к одиночкам всегда подбиваются. Особенно поначалу. Когда же выясняется, что с ними не то что трудно сойтись, а попросту невозможно, они превращаются в мишень для насмешек. А у Кэтрин штришочков, уязвимых для дразнил, хватало. С одной стороны, крайняя привередливость в контактах, а с другой — явное непонимание, что мыться и менять белье полагается почаще. Случалось, от нее даже попахивало, — Люси рассыпалась смешком. — Правда, правда! Но ее нелюдимость… Помню, я диву далась, прочитав сообщение о ее свадьбе. Не могла вообразить, как протекало ухаживание. Что кто‑то вдруг умудрился вступить с ней в близкие отношения. Чтоб она так близко подпустила мужчину, что он стал отцом ее ребенка. Но как ни говори, а брак вечная загадка, правда? Что влечет двоих друг к другу? Как притираются в тесной близости лет на тридцать — сорок? Как терпят, когда уже невыносимо жить бок о бок? Загадка с начала до конца. Просто уверена, что его фамилия была Нортон. Говорите, она выпивала?