Фабрис Колен - Синдром Годзиллы

Я снова слышу знакомый говор. «Это случилось не сейчас и не сегодня. Это длилось уже давно. Нет, это не крик о помощи. Это была глубокая незаживающая рана, которая казалась неисцелимой. Своя, внутренняя обида, которая, к сожалению, так и осталась невысказанной. Кроме самого человека, никто не смог бы помешать ему сделать этот шаг. И ничто земное не смогло бы помешать. Никто и ничто, кроме него самого».

«Никто и ничто, кроме него самого? — Я как эхо повторяю последнюю фразу. — Что значит никто? А как же я?»

«И ты тоже не исключение, — подсказывает мне голос. — Смерть это уравнение, где неизвестное равно нулю. Нулю, о котором мы ничего не знаем. Что он из себя представляет? Что это такое? Нас ставят перед полученным результатом, как перед свершившимся фактом. И мы вынуждены принять это решение таким, как оно есть».

«Незадолго до моего восемнадцатого дня рождения отец прислал мне письмо.

Все это время он, оказывается, был жив и здоров. Цвел и пахнул, как говорится. Он узнал о смерти дедушки и бабушки, и ему было очень жаль. Ему было жаль, что он не мог воспитывать меня сам все это время, но мир кино очень жесток, он создан не для детей, и отец был счастлив, что ему удалось уберечь меня от всего этого.

Ему было жаль также и мою мать, вопреки всему, что между ними произошло. Или, может быть, благодаря этому. А теперь, что касается меня, то он бы хотел исправить ошибки и наверстать упущенное. И, если я не вижу никаких к тому препятствий, он хотел бы прилететь и навестить меня в Европе.

Я не ответил отцу ничего. Я просто не знал, что ему отвечать. В конце концов я сам, первый, потерял терпение. Я забегал мыслями вперед, я делал вид, что не помню, кто я есть на самом деле. Так я метался между соблазнительными иллюзиями и стоическим отречением, а еще незнакомая мне тень моего отца, призрак из забытого прошлого, помогала раскачивать мое и без того хрупкое душевное равновесие. Мое молчание было красноречивым признанием всех моих слабостей: а я так надеялся, что он возьмет всю ответственность на себя и оставит меня в покое. И он, и моя мать причинили мне уже всю возможную боль. Хуже было уже не придумать.

Но он все равно приехал. Я заметил его однажды вечером за рулем взятого на прокат «Ситроена Берлинго» на подъезде к нашему лицею.

Отец увидел меня, притормозил, распахнул дверцу и жестом подозвал меня к себе. Я не хотел идти к нему. Но я не знал, что мне делать. «Я не понимаю, я что, у тебя луну с неба прошу, что ли? — произнес он, не глядя на меня и снова включая зажигание. — Это так трудно, уделить мне немного времени?»

Я пожал плечами, замялся, после паузы ответил: «Конечно, нет».

Через минуту я уже сидел в его авто. Это была ловушка. Жестокая ловушка, о которой я потом буду жалеть всю оставшуюся жизнь.

Но тогда я еще не знал ничего об этой западне и даже вообразить себе не мог всю меру ее подлости и жестокости. В тот момент даже сам отец не догадывался о тех ужасающих последствиях, которые будет иметь наше запоздалое и никому не нужное знакомство.

Мы поехали в город, посидеть где-нибудь в кафе, пропустить по стаканчику. Там мы с ним и попытались познакомиться. Я видел перед собой обаятельного мужчину в расцвете лет, у которого были коротко подстриженные седые волосы и голубые, как лед, глаза. На нем великолепно сидел костюм известной марки. Отец был сложившейся личностью, непоколебимо уверенной в себе, — правда, не без оттенка светской слащавости, хотя я заметил, что руки его во время разговора со мной слегка дрожали. Он непременно хотел произвести на меня соответствующее впечатление и немного переживал, что у него не сразу это получится. Возиться долго он ни с кем не привык и в случае со мной не собирался менять свои правила.

В нескольких броских чертах он обрисовал мне свой профессиональный путь. Как говорится, свои взлеты и свои падения. Оказалось, что я видел несколько фильмов, выпущенных его продюсерской компанией.

В тот вечер мы даже не обмолвились о моей матери. Коротко он сообщил о трех женщинах, которые были его женами за период, пока мы не виделись. В итоге он был в разводе. Отец сухо пояснил, что вскоре он отправляется в Японию, где будет работать над новой серией «Годзиллы», потому что съемки финансируют пятьдесят на пятьдесят японцы и американцы. В конце беседы он просто спросил меня, хочу ли я поехать с ним.

Я ответил отрицательно.

«Очень хорошо, конечно-конечно, я все понимаю», — он кивнул, заплатил по счету и сунул мне свою визитную карточку. Он высадил меня у ворот лицея и сказал мне: «Пока, друг мой, до скорого. Если передумаешь, позвони».