Габриэль Руа - Счастье по случаю

А внизу скользят по реке плоские барки, грузовые суда и танкеры, баржи с Великих озер, грязные лодчонки, и благодаря им предместью Сент-Анри знакомы запахи товаров со всего света: соснового северного леса, цейлонского чая, индийских пряностей и бразильских орехов. Но на улице Дю-Куван, словно в глухом провинциальном уголке, оно укрывает за решеткой своих монахинь, которые парами появляются на улице, когда колокола звонят к воскресной вечерне или к поздней заутрене.

Днем предместье живет беспощадной трудовой жизнью города. А вечером — тихой деревенской жизнью, и тогда его обитатели переговариваются друг с другом, сидя в холодке у порога своих жилищ или выставив стулья на край тротуара.

Сент-Анри — деревенский муравейник.

Эманюэль, повидав свет и возмужав за эти несколько месяцев, теперь, по возвращении в предместье, смотрел на него иным взглядом, зорким и наблюдательным. Он видел Сент-Анри, как никогда не видал его прежде — со всей его сложной, но лишенной каких-либо прикрас жизнью. И он полюбил его еще больше — так путник, вернувшись из долгих странствий, еще сильнее любит свое село, свой родной угол, где находит все на привычном месте, где встречные узнают и приветствуют его.

Быстрым движением он вскинул на плечо свою сумку и отважно пустился в путь.

«Прекрасный вечер», — все время повторял он себе по дороге; так порой мы простодушно поздравляем самих себя с хорошей погодой или с приятным расположением духа, когда все нас радует.

Внезапно он остановился в нерешительности. В витринах и на всех углах виднелись сводки последних известий — в них было напечатано последнее патетическое воззвание Гамелена к французским войскам: «Стоять насмерть!»

Эманюэль почувствовал, что снова тонет в бессмыслице. Он представил себе жестокую кровавую сцену. И на мгновение он перестал видеть прямые столбики дыма, поднимавшиеся над крышами в светлое небо. Он перестал всей грудью вбирать воздух, словно ставший непригодным для дыхания. И вдруг ощутил тягостную тревогу, витавшую над предместьем. Он наконец заметил, что и рабочие, проходившие мимо, держа под мышками сумки с завтраком и низко надвинув кепки, выглядят более суровыми и озабоченными, чем обычно, словно с горечью предчувствуют бедствие, которое пока еще их не коснулось. И тут же он отметил про себя, что на центральной улице прогуливается очень мало молодых людей; эти немногие молодые мужчины, как и он сам, куда-то торопились, и большинство из них было в военной форме.

Эманюэль пошел дальше, помрачнев. Вскоре он очутился перед магазином «Пятнадцать центов», и образ Флорентины завладел его воображением. Он остановился было и заглянул в кафе, но из-за густой толпы, теснившейся у длинного стола, не смог увидеть девушку. Ему захотелось тут же войти и поговорить с Флорентиной. «Но вряд ли это удастся в такой толпе», — подумал он и решил было подождать ее у входа — магазин скоро должен был закрыться. Потом он сообразил, что весь в пыли и что ему не мешало бы привести себя в порядок. Щеки его окрасил яркий румянец; он пошел дальше, насвистывая популярную песенку «Амапола», которую механические радиолы выкрикивали вдоль всего его пути. И он шел, насвистывая не столько с увлечением, сколько с упрямством, как поют иногда, чтобы придать себе бодрости, убедить себя, что бояться нечего.

Минут десять спустя он уже целовал свою мать и сестру Мари и вынимал из сумки, брошенной посреди гостиной, полковые фотографии. Потом, пока его родные передавали фотографии друг другу, стараясь узнать Эманюэля среди его однополчан, он поднялся в свою маленькую комнатку. Она выходила окнами на сквер, где деревья звенели птичьим щебетом и слышалось мягкое журчание фонтана. Эманюэль выглянул в окно. Он вдохнул всей грудью запах сирени, затем отвернулся от окна и занялся туалетом. Бреясь, он время от времени оглядывал комнату дружелюбным взглядом и старался разобраться в том приятном ощущении, которое охватило его, едва он сюда вошел. Ведь прежде он терпеть не мог подолгу сидеть здесь, ненавидел свою пресную гражданскую жизнь и тяготился даже заботливостью матери. Но сейчас эта небольшая комнатка показалась ему приятной. На кольце в полном порядке висели его яркие галстуки, подаренные сестрой, и, хотя они казались ему безвкусными, он все же пожалел, что не сможет сегодня надеть какой-нибудь из них — вот этот, синий в белый горошек, или этот, красный в черную полоску. Он потрогал трубки, разложенные в ряд на комоде, и с улыбкой вспомнил, что когда-то прежде курил трубку… давным-давно, когда он был еще совсем юнцом — в восемнадцать лет. Сколько воспоминаний навевали все эти привычные вещи — стоило прикоснуться к трубке, к пепельнице, от которой еще пахло холодным табачным пеплом, к своему снимку, засунутому за рамку зеркала… Господи, каким смешным, наивным и несчастным выглядел он тогда… До чего же он, наверное, был скучным и угрюмым! Он снова вернулся к окну, продолжая насвистывать «Амаполу», от которой ему никак не удавалось избавиться, затем, внезапно став серьезным, подошел к зеркалу и начал внимательно изучать свое лицо. Флорентина! Полюбит ли она его?.. Найдет ли она приятными эти черты, которые он рассматривал сейчас с такой тревогой? Поймет ли она, что он очень чистосердечен, очень увлечен ею и главное — уже и сейчас несчастен без нее?