Олег Суворов - Красотки кабаре

Эссе о Гейне, озаглавленное «Ирония и смерть», было успешно завершено, и Вульф отправился на почту, чтобы послать его в петербургский журнал «Аполлон». Упаковка бандероли и заполнение почтовой квитанции не отняли много времени, но на выходе из почтового отделения его вдруг окликнули, причем по-русски.

Вульф обернулся и с удивлением воззрился на подступившего к нему небритого господина в сдвинутой набекрень шляпе, небрежно повязанном галстуке и изрядно помятом, мешковатом костюме.

– Не узнаешь, брат? – весело осведомился этот господин. – Неужели я так изменился?

– Руднев?

– Ну наконец-то! Только теперь я не Руднев, а Базаров.

Они радостно пожали друг, другу руки и даже слегка приобнялись. Владимир Александрович Руднев был почти на пятнадцать лет старше Вульфа, однако этот добродушный, открытый и веселый человек со всеми своими знакомыми – как старше его, так и младше – держался практически одинаково. Познакомились они лет пять назад в Петербурге, в тот период, когда Вульф ненадолго увлекся марксистскими идеями. Один из университетских приятелей свел его с «настоящим социал-демократом, который даже участвовал в переводе „Капитала“».

Узнать Руднева было несложно – он почти не изменился. Вульф уже почти год не встречался с соотечественниками, если только не считать за такую встречу недавнее столкновение с Андреем Белым.

– А почему Базаров? – поинтересовался он, когда они вышли на улицу. – По-прежнему проповедуешь нигилизм?

– Ох, брат, по сравнению с ожидающей нас социальной революцией нигилизм – это детские забавы, – вздохнул Руднев и пояснил: – Я строчу свои статьи под этим псевдонимом, который взял из уважения к старику Тургеневу… Однако я чертовски рад тебя встретить! Не знал, что ты в Вене. Кстати, что ты здесь делаешь?

Вульф пожал плечами.

– Живу.

– И долго собираешься здесь жить?

Сергей вспомнил об Эмилии и слегка задумался. Любовь лишает нас свободы, другое дело, что в этом добровольном рабстве есть такое упоительное удовольствие… Абсолютная свобода – это холодное космическое одиночество, зато любовь накладывает такие теплые и нежные цепи! Но откуда ему знать, как долго еще будет тянуться эта странная история? Впрочем, рядом с энергичным Рудневым надолго задумываться было невозможно – уже через минуту Сергей почувствовал, как приятель толкает его в бок.

– Погода чудесная, так почему бы нам не наведаться в какое-нибудь летнее кафе? Выпьем венского пива, побеседуем… Или у тебя какие-то другие планы?

– Нет, отчего же. Поехали в Пратер.

Они остановили фиакр и отправились в знаменитый венский парк, который был разбит в центре города, на острове посреди Дуная. По центральной аллее Пратера, усаженной каштанами, в обе стороны катило множество экипажей, заполненных веселой, нарядно одетой публикой. Кто-то направлялся на скачки – ипподром находился здесь же, на острове, кто-то ехал к Захеру, а кто-то просто наслаждался великолепной летней погодой. Женский смех, развевающаяся на ветру белая кисея женских платьев, игривые летние зонтики, из-под которых выглядывали кокетливые глаза и посылались приветливые улыбки, – все это было хорошо знакомо Вульфу, но заметно опьянило его спутника.

– Черт возьми! – то и дело повторял он, вертя головой во все стороны. – А здесь очень забавно!

Наконец Вульф приказал кучеру остановиться. Расплатившись, он повел Руднева в одну из боковых аллей, в конце которой слышались звуки оркестра. Здесь гуляла публика попроще – солдаты, горничные, студенты, приказчики, продавщицы. Шарманщики раз за разом «накручивали» свои польки, из балаганов доносились громкие крики, а невдалеке, между деревьями, вертелись огни карусели, весело звеневшей колокольчиками. В выборе места Сергей руководствовался очевидным, хотя и несколько снобистским соображением – небрежно одетый Руднев естественнее всего смотрелся в окружении венского простонародья. Сам Вульф выглядел весьма элегантно: цилиндр, модный костюм в мелкую серую клетку, белая манишка и голубовато-серый галстук с бриллиантовой булавкой – последнее время он особенно тщательно следил за своим туалетом.

Ему приглянулся один из трактиров под открытым небом, находившийся прямо на поляне, неподалеку от беседки с духовым оркестром, игравшим неизменные вальсы Штрауса. Облюбовав один из столов, покрытых красными клетчатыми скатертями, приятели уселись на некрашеные деревянные скамьи и подозвали кельнера. Через пару минут перед каждым уже стояла массивная кружка с пенистым светлым пивом.