Эрика Косачевская - Ночь Патриарха

Мои воспоминания не претендуют на какие-то всеохватывающие обобщения, я не была знакома с кем-либо из знаменитых людей, о ком могла бы поведать миру что-либо, обогатившее нашу историю. Жила обыкновенная девочка, вместе со своей страной переживала военное лихолетье, жила, как большинство таких же, как и она.

То, о чем я пишу, исключительно мои личные воспоминания и впечатления. Может быть, память в чем-то меня и подводит, прости, читатель, ведь прошло столько лет, а людей, которые могли бы меня поправить, нет уже с нами.

Мне кажется, что не все еще сказано о войне, о моих сверстниках — поколении будущих «шестидесятников». Может быть, мои воспоминания будут кому-либо интересны.

В 1941 году мне было 11 лет, и я закончила четвертый класс. Год назад меня приняли в пионеры, и я была этим бесконечно горда. Мы с девчонками ходили в расстегнутых пальтишках, чтобы все видели на нас красные галстуки.

Одноклассники выбрали меня председателем пионерского отряда, и я получила привилегию выписать дефицитную «Пионерскую правду» с непременным условием, что я буду читать ее ребятам в школе. Я так и делала: исправно на переменах читала вслух самые интересные статьи.

Я была пламенной, искренней приверженкой советского строя, самого справедливого в мире, писала полные любви письма лучшему другу детей товарищу Сталину.

Помню, я стою у окна нашей комнаты в коммунальной квартире, где мы живем с мамой, отец мой осужден по обвинению во вредительстве, я хожу в школу во фланелевых шароварах на резинке, у меня еще никогда не было нового платья — все, что я ношу, мама перешивает из старых вещей. Я стою и думаю: «Какое счастье, что я родилась в этой стране, а ведь могла родиться где-нибудь в Америке».

Училась я легко, и у меня было много свободного времени. За окнами нашего дома — нужно было только преодолеть дырку в заборе — располагался Профсад, когда-то называвшийся садом имени Постышева, бывшего Первого секретаря ЦК ВКП(б) Украины, то есть главного лица в республике. После его расстрела в 1938 году, как «врага народа», сад стал носить имя поэта Шевченко. Перед самой войной у главного входа в сад со стороны Сумской улицы поставили памятник Тарасу Шевченко — многофигурную композицию скульптора Манизера.

Наш пятиэтажный дом для ответственных работников «Вукоопспилки», был одним из немногих новых домов, построенных до войны в центральном районе Харькова. В 1935 году правительство Украины переехало в Киев и большинство сотрудников, в том числе и мой отец, уехало. Мы с мамой ждали, когда он устроится, чтобы тоже отправиться к нему.

Но за это время отец поссорился с председателем «Вукоопспилки», женой Постышева, и вынужден был уехать от ее преследований на другой конец страны — в Хабаровск. В 1936 году мы с мамой переехали к нему.

Но в апреле 1937 года отца арестовали и осудили по статье 58-7 УК (вредительство) на 8 лет пребывания в лагере, а мы с мамой вернулись домой в Харьков, в нашу старую квартиру, от которой нам оставили только одну комнату.

Дом, где мы жили, так называемый «новый» дом, был построен в глубине обширного двора, при въезде в который располагался «старый» дом — двухэтажный дворец бывшего фабриканта Харьина с шестиэтажной зубчатой башней.

«Старый» дом представлял собой две огромнейших, страшно запущенных коммунальных квартиры, по одной на этаже. По существу это были общежития, широкие коридоры использовались как кухни, кроме грязных вонючих туалетов, типа вокзальных, никаких удобств не было.

Наш переулок раньше так и назывался — Харьинским, и только после 1917 года был переименован в Саммеровский в честь какого-то революционера, о котором я ничего не знала, когда там жила, и не знаю теперь.

Переулок упирался в Мордвиновский спуск, один из нескольких крутых спусков, соединявших высокую правобережную часть города, где располагался центр, с низкой левобережной частью. Обе части разделялись речкой Лопань, узкой и грязной. Следует сказать, что город Харьков стоял на трёх небольших речках: Лопань, Харьков и Нетечь, и среди жителей была в моде поговорка «Хоть лопни, Харьков не течёт».

Наш дом стоял на самой бровке обрыва, и из окон нашей комнаты на втором этаже была видна вся левобережная часть города с Благовещенским собором, Центральным базаром, вокзалом, лесом вдали с бегущими на горизонте в облаках паровозного дыма поездами.

За «старым» домом был запущенный сад, заросший высоченными акациями. Весной сад утопал в белой кипени цветения, сопровождающейся одуряющим запахом. Двор «нового» дома с самого начала трактовался строителями, как придаток к «дому нового быта», и был по существу фруктовым садом, засаженным вишневыми, абрикосовыми, тутовыми деревьями, с цветниками, розариями.