Эрика Косачевская - Ночь Патриарха

Я росла в семье без мужчины. Отец мой сидел. Самыми близкими для нас людьми были младшая мамина сестра Люба с дочкой Эллой, отец которой дядя Йося в 1937 году тоже был арестован и только около года назад вернулся из заключения.

В нашей семье никто никогда не занимался спортом. В Харькове до войны, как мне казалось, спорт вообще был не в моде, ни спортивных залов, ни, тем более бассейнов в городе практически не было. Вероятно, они и были где-либо в новых районах, например, в районе Тракторного завода, но мы просто об этом не знали. Почти все школы размещались или в приспособленных зданиях или в зданиях дореволюционной постройки и тоже не имели своих спортивных залов. Я же жила в центре, где даже наш любимый Дворец пионеров не имел ни спортивного зала, ни бассейна. Я была активной девочкой, и мне нужно было куда-то девать свою энергию.

Я бегала на лыжах в Профсоюзном саду, каталась на коньках во дворе, но самое главное — санки. В зимнее время из-за своей крутизны Мордвиновский спуск был непроезжим, и вся окрестная ребятня собиралась здесь со своими санками. (На Мордвиновском спуске жила Людмила Гурченко, и мы с ней, вероятно, катались в детстве на санках с одной горки.) Мы лихо скатывались на поперечную Клочковскую улицу, по которой ходили трамваи и грузовики. К концу спуска санки развивали бешеную скорость, и нужно было, притормозив, в последний момент свернуть в сторону и свалиться в сугроб. Самые отчаянные смельчаки выезжали на Клочковскую улицу, рискуя попасть под трамвай.

Кроме того, был еще Дворец пионеров, бывший губернаторский дворец — прекрасное белое здание с колоннами на площади Тевелева (я опять не знаю, кто такой был Тевелев, чье имя носила до войны главная площадь Харькова). Здесь я посещала балетную студию, из которой меня, крепкую ширококостную девочку два раза пытались отчислить. Но каждый раз на просмотре я лихо танцевала темпераментную лезгинку, и меня оставляли. Мы должны были перейти со следующего года к занятиям на пуантах, и нам даже велели купить к сентябрю специальные туфельки. Но началась война, и моя балетная карьера сорвалась. Еще были занятия музыкой, которые я посещала в клубе имени Третьего Интернационала, расположенного в здании бывшей Главной городской синагоги на Пушкинской улице.

Я была самостоятельной девочкой — и в балетную студию, и в музыкальную школу я устраивалась сама. Маме было некогда, она работала юрисконсультом сразу в трех организациях

В четвертом классе появилось новое увлечение — театр. Помню, с каким трепетом нетерпения я, томясь, ожидала, когда поднимется тяжелый занавес сцены нового оперного театра на Московской улице, куда мы с мамой, тетей Любой и Эллой отправились смотреть балет «Бахчисарайский фонтан».

В Украинском драматическом театре имени Шевченко я, обливаясь слезами, смотрела «Оптимистическую трагедию».

Но чаще всего я посещала Детский театр на улице Гоголя. Началось с того, что мы с классом как-то отправились туда в культпоход. Этот театр располагался на полпути между домом и школой, а билеты туда были очень дешевы. У меня водились какие-то небольшие деньги — мне давала мама, и я вдруг поняла, что мне доступно ходить в театр, когда только захочу. Я пыталась уговорить мою подругу Валю составить мне компанию, но она отказалась. И я в одиннадцать лет отправлялась в театр одна. Я уже не помню ни одной пьесы из тех, что там смотрела. Запомнилось только, что мне понравился один очень смелый пионер со светлым чубчиком, а потом оказалось, что этого мальчика играла женщина.

Пока мама зарабатывала нам на жизнь, я была предоставлена самой себе. С самого раннего возраста я была очень независима и в суждениях, и в поступках, и как-то вдруг поняла, что Харьков может мне предоставить многие блага цивилизации.

Я уже упоминала, что непосредственно за нашим домом находился Профсоюзный сад, незадолго до войны переименованный в сад имени Шевченко, в который мы проникали через дырку в заборе. За садом располагался городской зоопарк, куда вход был уже платным. Но нас это не останавливало: мы освоили очередную дырку в заборе и попадали в зоопарк с тыла, со стороны оврага.

Весной Профсад утопал в черемухе и сирени, на которые мы делали набеги. Прямо за забором, метрах в ста от нашего дома располагался деревянный летний театр, но однажды ночью, года за четыре-пять до войны он загорелся. Мы всю ночь не спали — ветер нес горящие головешки в сторону нашего дома. До сих пор помню огромный костер, которым пылало довольно внушительное здание театра.