Евгений Шкловский - Точка Омега

А потом Н. неожиданно исчез, почти буквально. Года три или четыре К. о нем ничего не слышал. И вдруг в очередных теленовостях промелькнуло знакомое лицо, фамилия, какие-то дипломатические дела, точно, это был Н., ошибиться К. не мог. И потом все чаще и чаще тот же натиск, та же категоричность, правда, чуть закамуфлированные словами типа «нам кажется», «мы считаем».

Теперь он занимал весьма высокую должность, так что выступал, понятно, не только от своего имени, – уверенность в жестах, поза, все как полагается. Всякие международные форумы, заседания… Круто он взмыл, что говорить. К. невольно следил за ним, за его появлениями, выхватывая из новостей именно то, что касалось его бывшего студента.

Правда, далеко не всегда его радовало то, что говорил Н., а вернее, даже вовсе не радовало. К. морщился, глядя на хорошо знакомое лицо на экране. С каждым разом его безапелляционность в оценках событий все больше входила в явное противоречие с его положением. При этом Н. чувствовал себя абсолютно уверенным и ничуть не смущался, если встречал резонные возражения. В риторике он мог заткнуть за пояс любого, этого у него было не отнять. Но ведь по сути все было вовсе не так, поэтому К. сначала раздражался, потом начинал всерьез злиться, и кончалось все бурным негодованием.

Странное, однако, дело: как бы ни досадовал К. на своего бывшего ученика, сколько бы ни спорил с ним мысленно, никак он не мог освободиться от ощущения связанности с ним. Действительно загадочно: ну учил он того английскому, ну беседовали они на разные, в том числе и политические темы, даже и тогда расходясь, можно сказать, кардинально, какая же тут связь? Тем более что не виделись они с тех пор, не общались и вообще жили в совершенно разных измерениях.

Не совсем, впрочем, разных. Как-никак, а страна у них была одна, а значит, и все остальное касалось К. тоже непосредственно. Только от К. фактически ничего не зависело, а от Н. при его теперешнем положении зависело многое. И это сильнее всего угнетало К., причем все больше и больше, как будто и его вина была в том, что Н. так, а не иначе смотрит на вещи. Иногда он ловил себя на том, что готов выйти на площадь и громогласно заявить о своем несогласии или хотя бы написать Н. разгневанное письмо, полное обличительного пафоса.

Тем более странно, что он, однако, ждал. Ждал письма или звонка с приглашением на юбилей Н. Что-то подсказывало: бывший ученик не только помнит о нем, но и в каком-то смысле чувствует себя обязанным ему – как ни крути, а беседы с К. не прошли даром.

В последние дни К. дергался при каждом телефонном звонке, нервничал по пустякам, так что это даже стало заметно близким. «Что-нибудь произошло?» – обеспокоенно спрашивала жена, однако вразумительного ответа не получала. Да и что определенного он мог ей сказать, если сам не понимал до конца, что с ним? Чем больше раздражали и даже бесили выступления Н., заметно активизировавшегося накануне собственного юбилея, тем напряженней становилось ожидание.

Вспомнит—не вспомнит? Позовет—не позовет?

«Неужели причина только в том, что Н. – птица высокого полета, известный человек?» – спрашивал себя К., отнюдь не страдавший комплексом неполноценности и вовсе не стремившийся приобщиться к миру высокопоставленных особ. Если бы это было так, он просто перестал бы себя уважать, тем более если учесть полное несовпадение во взглядах.

Но ведь отчего-то все-таки происходило? Да, тогда они были моложе, ну и что? При чем здесь это?

В сущности, и тогда, и теперь они были по разную сторону баррикад, и еще неизвестно, готов ли он был бы при случайной встрече пожать Н. руку – вот даже как!

Впрочем, это тоже слишком. Если бы они все-таки встретились, К. мог бы открыто, без обиняков, выплеснуть все накопившееся, всю горечь и несогласие, которые, вероятно, разделяли с ним очень многие. Это было бы с его стороны не просто правильно – использовать такую возможность, но своего рода гражданским поступком, пусть даже и не требующим особого мужества. Он мог бы донести до бывшего ученика мнение сотен тысяч, если не миллионов, попытаться растолковать его заблуждения. Ведь именно теперь, находясь близко к самой вершине власти, уверенный в собственной непогрешимости, Н. меньше всего мог услышать другие мнения.

Идея эта так захватила К., что он время от времени даже начинал бормотать вслух, причем не только ночью во сне, но и днем, вызывая тревогу у жены. Он должен был, просто обязан был сказать, что нельзя тянуть страну в смуту безвременья, нельзя навязывать ей ложную модель развития только потому, что она якобы не приспособлена для демократии, ну и так далее. Все это казалось ему настолько очевидным, что вовсе не требовало особого велеречия.