Артур Хейли - Перегрузка

Остальная часть фразы потонула в одобрительных криках, аплодисментах и топоте ног. Среди этого гвалта председательствующий, стучавший своим молоточком, пытался призвать к порядку. Какой-то крикун, сидевший рядом с Нимом, заметил, что тот ведет себя достаточно спокойно. Прозвучал воинственный вопрос:

— Разве тебя все это не волнует?

— Нет, волнует, — ответил Ним.

Ним понимал, что, если бы это было настоящее судебное заседание, Бердсонга уже давно привлекли бы к судебной ответственности за оскорбление суда. Но этого не произойдет ни сейчас, ни позднее, так как слушания лишь имитировали судебное заседание, поэтому заседания проводились в раскованной обстановке, а на возникавшие при этом безобразия смотрели сквозь пальцы. Оскар О’Брайен объяснил причины таких нравов на одном из брифингов накануне слушаний:

— Общественные комиссии ужасно боятся вот чего: если они сегодня не позволят выговориться всем без исключения, завтра их потащат в суд с обвинениями в том, что важные показания так и не были выслушаны. Это может означать отмену принятого решения, то есть результаты многолетних усилий перечеркиваются только потому, что какому-то болтуну велели заткнуться или был пресечен малозначительный спор. Этого не хочет никто, и мы тоже. Таким образом, по общему согласию, разным демагогам и чокнутым гарантируется неограниченная возможность говорить что угодно и сколько угодно долго. В результате слушания сильно затягиваются, и тем не менее это наиболее рациональный путь.

Ним знал, именно поэтому опытный судья по административному праву покачал головой несколько минут назад, посоветовав молодому председательствующему не снимать с обсуждения спорный вопрос Бердсонга. А еще О’Брайен объяснил, что такие адвокаты, как он, участвуют в деле от имени ходатаев, высказывают меньше протестов на такого рода слушаниях, чем в суде. «Мы стараемся возражать только против того, что вопиюще ошибочно и подлежит исправлению в протоколе». Ним подозревал, что возражения О’Брайена в ходе устроенного Бердсонгом перекрестного допроса с участием Эрика Хэмфри преследовали в основном цель его успокоить, хотя президент и без того не больно-то желал появляться на слушаниях. Ним был уверен, что, когда придет его очередь давать показания и проходить перекрестный допрос, рассчитывать на помощь О’Брайена ему не придется.

— Давайте вернемся, — продолжал Дейви Бердсонг, — к тем огромным прибылям, о которых мы говорили. Вспомним о том, как все это складывается на счетах, которые потребители выплачивают ежемесячно…

Еще целых полчаса руководитель «Энергии и света для народа» продолжал свой допрос. Он задавал наводящие вопросы в отрыве от реальных фактов, кривлялся, как клоун, стараясь внушить слушателям мысль о том, что главной целью проекта «Тунипа» являются сверхприбыли, во имя которых компания и стремится к получению лицензии. Ним заключил про себя: хотя обвинение ложно, его частое повторение по рецепту Геббельса дает эффект. На него, без сомнения, клюнут средства массовой информации и, возможно, даже отнесутся к нему с доверием. А это и является одной из целей Бердсонга.

— Благодарю вас, мистер Хэмфри, — сказал председательствующий, когда президент «ГСП энд Л» спустился со свидетельского кресла. Эрик Хэмфри кивнул в ответ и с явным облегчением покинул зал. Затем вызвали еще двух свидетелей от «ГСП энд Л». Оба являлись специалистами-инженерами. Их показания и перекрестный допрос ничем примечательным не отличались, однако растянулись на целых два дня, после чего слушания были отложены до следующего понедельника. Ним, которому выпала главная роль в изложении концепции «ГСП энд Л», окажется на свидетельском месте, как только слушания возобновятся.

Три недели назад, когда Руфь напугала Нима, заявив, что собирается на время уехать, Ним считал вполне вероятным, что она передумает. Но этого не произошло. И вот теперь, в пятницу вечером, когда слушания по проекту «Тунипа» были отложены на выходные, Ним оказался дома один. Еще до отъезда Руфь отвезла Леа и Бенджи к своим родителям, которые жили на другом конце города. Договорились, что дети будут находиться у Нойбергеров до самого возвращения Руфи, как бы долго это ни продлилось. Руфь говорила об этом весьма туманно, даже не намекнув, куда и с кем отправляется.

— Я уезжаю. На неделю, а может быть, и две, — сказала она Ниму несколько дней назад.