Отохико Кага - Приговор

— С пальцем? — Забытая было боль вдруг ожила снова. Бинт был тёмно-красным от засохшей крови. Тикаки почему-то вспомнил, как стремительно надвинулся на него череп Сунады, когда тот впился в его руку зубами. В ушах зазвучал голос Сюкити Андо: «У вас, доктор, кажется палец поранен? Вон кровь проступает. Больно, небось?» Сунада завтра умрёт. Останутся только следы его зубов на пальце, самого же его уже не будет. Следы зубов покойника, смертная боль, смерть есть боль, эта боль есть смерть.

— Это Сунада меня укусил. Ничего страшного.

— Вот негодяй! Впрочем, от него всего можно ожидать! Рану надо как следует обработать. В слюне много микробов. Ну а сам-то он что?

— Возбуждение спало. Но устойчивым его состояние, конечно, не назовёшь.

— Но вы говорите, что на данный момент он вполне нормален психически?

— Да.

— Какое лекарство вы ему давали?

— Никакого.

— Вот как? — Главврач недоумённо склонил голову. — Предпочитаете метод вербального внушения?

— Да нет, при чём здесь вербальное внушение, — поморщился Тикаки, он не любил этот термин, который в устах терапевтов всегда звучал бранным словом. — Я просто постарался понять его, насколько это было в моих силах.

— Ну что ж, вот и прекрасно. Ведь ему осталось жить только до завтрашнего утра. Хорошо, если вам удастся до конца продержать его в стабильном состоянии. Больше ничего и не требуется.

— До завтрашнего утра? — Тикаки ощутил себя машиной, у которой на скате вдруг отказали тормоза. — Мне кажется, у людей в положении Сунады не может быть по-настоящему стабильного состояния. То, что он буянит, совершенно естественно, вот если бы он сохранял полное спокойствие, это как раз было бы ненормально. Лучшее, что мы можем для него сделать, позволить ему по своему усмотрению распорядиться тем временем, которое у него осталось. Ему нельзя помочь ни лекарствами, ни внушением, любые медицинские методы в его случае бессильны. По-моему, было бы величайшей самонадеянностью со стороны врача считать, что он может что-то сделать для человека, который находится на пороге смерти.

Тут Тикаки стало трудно дышать, и он замолчал, с трудом удержавшись от соблазна и дальше катиться вниз по наклонной плоскости. Его собеседник молча вобрал в себя всё сказанное, и на его лице, похожем на резиновую маску, не отразилось ничего, ни малейшей эмоции.

— Послушайте, доктор. — Главврач налил себе в чашку холодного чая из чайника и медленно выпил его. — Всё, что вы говорите, совершенно верно. Но с другой стороны, можно ведь повернуть и немного по-другому: все люди когда-нибудь должны умереть. И все люди нуждаются во врачебной помощи. И даже Сунада, пока он ещё жив, вправе рассчитывать на помощь врача. И долг врача — оказывать ему эту помощь. Разве не так?

— Не совсем, — раздражённо ответил Тикаки. — Сунада умрёт не когда-нибудь, а именно завтра. И в данном случае медицина помочь не может, она бессильна.

— Но облегчить-то его муки она может. Ведь что произошло на самом деле: Сунада, желая избавиться от страха смерти, попросил у вас снотворное, вы сочли возможным помочь ему и выписали рецепт.

— Я выписал рецепт вовсе не потому, что он просил, а потому, что как врач счёл это целесообразным.

— Но вы ведь при этом рассчитывали ему помочь, то есть исходили из того, что медицина способна улучшить его состояние?

— На том этапе, да, — с досадой признался Тикаки. — Но потом, встретившись с Сунадой и поговорив с ним, я понял, что поступил неправильно. Как психиатр я ничем не могу помочь этому человеку, это не в моих силах и не в моей власти. Единственное, что я могу, — попробовать понять его, поговорить с ним на равных — как один слабый человек с другим слабым человеком.

— Несмотря на то, что он вас укусил?

— Это в каком смысле?

— А в том, что он укусил вас из ненависти. И вы на него рассердились, или я не прав? И все же вы считаете, что способны понять друг друга, как один слабый человек другого слабого человека?

— Вы заблуждаетесь, — рассмеялся Тикаки. — Я не рассердился. Отнюдь. Наоборот, я благодарен Сунаде за то, что он укусил меня. Это помогло мне понять, что смерть и боль — явления одного порядка. Думаю, что об этом хорошо известно всем приговорённым к смертной казни, — сказал Тикаки и кивнул, вспомнив слова Андо: «А до того, как вы его поранили, вы думали о боли?» — Прописывать в таких случаях болеутоляющее — значит ограничиваться полумерами. Куда лучше — попытаться разделить с человеком его боль. В этом отношении все на свете врачи отличаются поразительной толстокожестью. И я вдруг осознал это. Поэтому и не стал уговаривать его отказаться от передачи своего трупа, мне показалось это бестактным. Ведь это единственная мечта, которая связывает его с миром. И ради её осуществления он готов принять боль, которая есть смерть.