Юрий Герт - Кто если не ты

— Странно...— пробормотала Людмила Сергеевна, возвращая листок директрисе.— Действительно, это очень странно...

— И только? — Калерия Игнатьевна рывком выхватила страничку с «тезисами».— Но на вашем месте, милая моя, мне бы отнюдь не показалось странным, если бы это обнаружили у одной из моих учениц,— на нашем месте!.. Взгляните на себя! Куда вы явились? В школу — или... или...

Людмила Сергеевна растерянно посмотрела на спои белые лодочки и спрятала ноги под стул.

— Но у меня сегодня... Сегодня день рождения, Калерия Игнатьевна, и я...

Но даже эти слова, произнесенные прерывающимся голоском, прозвучали в тот момент в высшей степени вызывающе.

— А я попрошу вас забыть о ваших днях рождения, пока вы находитесь в школе! — Калерия Игнатьевна резко поднялась, и вслед за ней встала Людмила Сергеевна.— Да, забыть! Я неоднократно предлагала вам изменить свой внешний облик, если вы хотите работать в моей школе! И не только внешний, но и внутренний! То вы бегаете с воспитанницами на каток, то передоверяете свои обязанности ученицам — и не видите того, что творится у вас буквально под носом! Вы понимаете, к чему это может привести?..— она подняла над головой злосчастную страничку.— Понимаете или нет?..

— По-ни-маю...— робко произнесла Людмила Сергеевна, глядя на узорчатый ковер, застилавший пол кабинета.

— К разврату!

Людмила Сергеевна вздрогнула.

— Да-да, к разврату! Поверьте моему опыту, Людмила Сергеевна! Более того, я убеждена, что пока мы знаем еще не все!.. Надеюсь, вы слышали, что произошло в седьмой школе? Когда мне рассказали об этом, в гороно, честно признаюсь вам — я не поверила! Но теперь... когда я собственными ушами слышала, как на занятиях по физике наши скромницы рассуждают о Есенине и Мопассане... А я слышала далеко не все, далеко не все, Людмила Сергеевна! Когда мне принесли вот это «сочинение», которое вы только что прочитали... Теперь я верю всему, Людмила Сергеевна! Верю всему!

— Но что же теперь делать?..— угасшим тоном произнесла молодая учительница, подавленная только что осознанными размерами своей вины.

— А что вы можете делать?.. Вы?..

Зато сама Калерия Игнатьевна знала, что надо делать.

Тридцать, лет назад она впервые в качестве педагога переступила порог детского дома, в котором вскоре вспыхнул мятеж. Детдомовцы побили стекла и выпустили перья из подушек. Пожарная команда, приставив лестницы к крыше, по одному спускала на землю взятых в плен бунтарей. Завдетдомом уже не вернулся в свое удобное кресло из графского особняка, сменив его на значительно более жесткую скамью подсудимых — за воровство и хищения. Калерия Игнатьевна тоже не вернулась в детдом. Совесть ее была чиста, но в ее сердце навсегда залег страх перед теми, кого она опекала. С годами он ослабел, стерся, видоизменился в целую систему строго продуманных мер, которые в самом зародыше уничтожали любое неповиновение.

Итак, она знала, как следует поступить.

Людмилу Сергеевну сменила Жерехова, ученица довольно бестолковая, но преданная. Она описала спектакль и диспут, который после него разгорелся («Ужас, ужас, что было, Калерия Игнатьевна!») и перечислила всех девушек, которые там присутствовали. Никонова записала все фамилии и только один раз усомнилась:

— Как, и Картавина?

Жерехова добросовестно созналась, что допустила ошибку: нет, Картавина на вечер не приходила, она должна была играть в пьесе, но за день до того заболела и не явилась...

— Говорят, Широкова, у вас есть текст пьесы, которую ставили в седьмой школе? — спросила в конце урока со странной застенчивостью Людмила Сергеевна.— Мне хотелось бы ее прочитать...

Кира и Майя переглянулись. Кира чуть заметно пожала плечами, но Майя проговорила: «Хорошо, Людмила Сергеевна...» — и открыла сумку.

Через несколько минут тетрадь лежала на столе перед Калерией Игнатьевной, которая к тому, времени, уже успела внимательно изучить довольно длинный список. Имена Чернышевой и Широковой она подчеркнула двумя жирными чертами, против фамилии Лили поставила знак вопроса.

— Пригласите ко мне Картавину,— сказала она учительнице физики.

17

Из школы вышли все вместе и двинулись по улице, перегородив тротуар и тесня прохожих к обочине дороги, и уже никто не вспоминал о драке перед химкабинетом, да, собственно, и драки-то никакой не было, потому что когда Лешка Мамыкин сказал: «Ну, а еще кто хочет?» — ни Шутов, ни Слайковский и пальцем не шевельнули, чтобы защитить своего соратника, и Красноперов поднялся с пола и, негромко ругаясь сквозь зубы, стал отряхиваться — полы в коридоре были грязные,— весна, ничего не поделаешь, натоптали!