Григорий Терещенко - Гранит

Впереди процессии шел пионер. Он нес на красной подушечке орден Трудового Красного Знамени, которым мать Григоренко была награждена еще до войны, когда работала на фабрике.

— Вот и сгорела наша Елизавета Максимовна! — услышал Сергей Сергеевич чей-то голос. — А ей бы жить да жить теперь...

— Горя много изведала, — отозвался другой. — Не то, глядишь, и пожила бы еще...

В тесных проходах между могил, у только что вырытой ямы толпились люди.

Сергей Сергеевич посмотрел на Оксану. Она не плакала, но по ее бледному осунувшемуся лицу было видно, как глубоко она переживает смерть свекрови.

Речей никто не произносил. Собравшиеся вокруг открытого гроба люди стояли молча. Мать лежала, как живая. Казалось, сейчас она откроет глаза и скажет: «Думаете, я умерла? Нет! Мне еще девочек вырастить надо».

Сергей Сергеевич вдруг с особой остротой понял, что никогда больше не увидит матери, не услышит ее голос. И он, не стыдясь, горько заплакал...

На опущенный в могилу гроб посыпались первые горсти земли.

— Прощай, Елизавета Максимовна!

— Прощай, добрая и сердцем щедрая соседушка!

— Пусть земля тебе будет пухом!

Рядом с Григоренко очутилась Юлия Варфоломеевна Комашко. Она раздавала всем рушники. «Зачем она это делает? — удивился Сергей Сергеевич. — Хотя да, это обычай такой — раздавать на похоронах рушники на память об умершем».

Григоренко печальным взглядом окинул собравшихся людей. Неподалеку он увидел Любу Зинченко. Она прижимала к себе плачущую Иринку.

«Люба? Так быстро вернулась? — подумал Григоренко.— За один день, значит, управилась. Наверно, на самолете прилетела».

— Папа! — тронула его за руку Верочка. — Бабушка насовсем умерла?..

Перед глазами Сергея Сергеевича все смешалось, закружилось, поплыло...

Только дома спохватились — нет Иринки...

— Наверное, с Любой уехала с кладбища, — сказал Григоренко. — Я их вместе видел.

— А что, Люба с тобой ездила в Москву? — спросила Оксана.

— Нет, ее позднее вызвали... Ладно, за Иринкой схожу после поминок.

— Думаю, Люба сама ее привезет. Впрочем, лучше тебе поехать, чтобы не волноваться. — Оксана, казалось, произнесла это спокойно, но в глазах ее мелькнули тревожные огоньки.

Маленький домик Любы находился на окраине города, на тихой и малолюдной улице. Нашли быстро. Шофер, оказывается, не раз бывал здесь. Небольшой двор огорожен низким забором с калиткой. Во дворе несколько абрикосовых деревьев и наполовину высохшая яблоня.

«Свой двор Люба называла садом», — вспомнил Сергей Сергеевич.

Мать Любы, черноглазая, скуластая женщина, увидав Григоренко, засуетилась:

— Заходите! Заходите, пожалуйста!

— Простите, что потревожил вас.

— Да что вы, что вы...

В комнате, куда они вошли, было уютно и спокойно. В уголке мягко светилась шкала приемника. Передавали симфонию. Начала ее Сергей Сергеевич не слышал и потому не сразу понял, чья это музыка.

— Люба сейчас придет, — сказала женщина и скрылась за дверью.

Музыка заполняла комнату, еще острее напоминая о смерти матери. Торжественная мелодия будоражила и волновала.

Тихо открылась дверь, и в комнату вошла Люба с Иринкой.

Приезд отца вызвал у дочери на какое-то мгновение досаду: ей так хотелось побыть еще с Любой.

— Здравствуйте, Сергей Сергеевич! — поздоровалась Люба. — А мы ходили к автомату позвонить вам, чтобы вы не беспокоились... Чайковский!.. Вы слушаете?

— Да, кажется...

Любина мать принесла глиняную миску с мочеными яблоками, пригласила к столу:

— Откушайте, пожалуйста...

Люба подошла к приемнику, щелкнула выключателем, резко оборвав раздавшиеся в зале аплодисменты. Григоренко был благодарен ей за это.

Он взглянул на Любу. Она показалась ему миловиднее, чем всегда: короткая прядь волос, мягко спадая на лоб, подчеркивала нежный овал лица.

— Ну, что же вы, съешьте яблочко... — стала упрашивать мать Любы.

Сергей Сергеевич, чтобы не обидеть хозяйку, через силу съел одно яблоко.

— Папа, — прощебетала Иринка, — а можно мне пожить с тетей Любой? Здесь, не дома...

В комнате наступила тишина. Григоренко сидел неподвижно, потом тряхнул головой, словно желая сбросить тяжкий груз, навалившийся на него.

— Ты не хочешь домой?

Девочка потупилась.

— Пускай Иринка у нас переночует. Завтра воскресенье, в школу ей не нужно идти. — Люба сочувственно посмотрела на Григоренко. — Вам тяжело, Сергей Сергеевич. Но надо крепиться!..

Григоренко молчал.